Тайна против всех - Татьяна Викторовна Полякова

– Тех, кто ерепенился, убирали свои, кого-то добила совесть, чей-то разум не справился с давлением собственных идей, кто-то покинул страну, некоторые вели слишком опасную деятельность помимо эксперимента, пользуясь глубокими знаниями и опытом, который имели, это не всем нравилось и не всегда соотносилось с законом. Тюрьма, убийства. Ну а кто-то бесследно исчез.

– Как мой отец…

Маков только улыбнулся.

– Он жив?

– Зная Свиридова, не исключаю такую возможность.

– А моя мать, – решилась я. – Тебе что-то известно о ней?

– Юрий встретил ее после того, как база коалиции в университете была уничтожена и все мы отправились в вольное плавание. Я не знаю, что случилось с твоей матерью, но могу рассказать, как решались подобные вопросы.

– Неугодных убирали? – Субботкин прикрыл глаза.

– Существовало несколько путей произведения на свет потомства и дальнейшего поведения с донором.

– С кем?

– С партнером, если хотите, или с родителем номер два.

Маков откинулся на стуле.

– Один из путей, который, конечно, больше всего подходил участницам женского пола, – выбрать объект, совокупиться и выносить плод.

Мне стало противно от его формулировок.

– Мужчинам было куда сложнее. Нужно было заразить своими идеями партнершу, так, чтобы она не только не мешала ведению эксперимента, но и всячески помогала. Кто-то втягивал второго родителя в опасные игры, чтобы сделать его зависимым и уязвимым. Некоторые прибегали к шантажу.

– А если ничто из этого не действовало?

Петр развел руками и сказал с едва заметной усмешкой:

– Думай сама.

Ни о чем таком мне думать не хотелось, но мысли, словно молоты, стучали по черепной коробке, выбивая из головы все новые и новые вопросы.

Я пыталась быстро проанализировать все, что он сказал, и успеть спросить все самое важное на этой страшной и долгожданной встрече, где кто-то знал больше, чем я могла бы себе представить.

– Тебе известны имена наблюдателей в детском доме?

– Думай сама, – повторил он свои недавние слова.

Я потеряла самообладание в одну секунду, вскочила со стула, нависла над столом, уперевшись в него ладонями, и закричала:

– Говори!

– Татьяна, из тебя должен был получиться человек, способный все точно и тонко анализировать. Неужели ты не в состоянии сделать собственные выводы?

Опустившись на стул, я привела в порядок дыхание.

– Допустим, что то, что ты говоришь об этой вашей коалиции, хоть в какой-то степени правда. Почему моя бабушка не пыталась сделать сверхчеловека из моих родителей? – Очевидно, у Виктора к преступнику тоже были вопросы личного характера.

– На момент образования коалиции у Глафиры Дмитриевны дети были уже слишком взрослыми, да и внук подрос, – развел руками Петр. – Считайте, вам повезло!

– После смерти я не нашел в ее квартире ничего, что намекало бы на существование вашей лаборатории.

– А это? – усмехнулся Маков, кивнув на письмо, до сих пор лежавшее на столе.

– Ничего, кроме него.

– Вы ничего и не найдете. Все должно быть вычищено, убрано, уничтожено. Каждый участник это прекрасно знал: уходя, наведи порядок.

– Именно поэтому вы просили сделать то же самое и своих жертв?

Он мерзко улыбнулся, и я не сдержалась:

– Значит, с некоторыми устоями коалиции вы так и не смогли расстаться. Память, – усмехнулась я. – Все хранится в памяти.

– Что память? – не понял он. – Память не дает тебе освободиться от эмоций, обнажая все то хрупкое, что в тебе есть. Опасная штука, скажу я вам. Почище архивов.

– В переписке с жертвами вы также рассуждали на тему памяти. Это как-то сообщается с идеями коалиции?

– Все в этом мире связано.

– Ты можешь изъясняться точнее?

Я чувствовала, что снова теряю контроль над собой.

Маков чуть улыбнулся. Не цинично, а как человек, которому задали детский вопрос о слишком взрослом.

– То, чего вы все боитесь, – ответил он. – Что память живет дольше человека.

– Память – это просто записи в мозге.

– Нет. Это след. Энергетический, химический, поведенческий. Все, что пережито, оставляет форму. Даже если стереть содержание, форма остается.

Он склонил голову.

– Девочки думали, что память – это их личное, будто можно помнить, что хочешь, и забыть то, что мешает. Но память не принадлежит им, она движется дальше. В других людях, в новых умах.

– Ты хочешь сказать, что память передается?

– Не в прямом смысле. Не как вирус. Скорее – как структура. Как способ реагировать.

Субботкин постукивал ботинком по полу, вероятно, проклиная уже не только биохимию, но и любую науку в целом.

Маков посмотрел на меня внимательно, с каким-то странным интересом:

– Вы, Татьяна, ведь тоже не всегда знаете, откуда приходят ваши решения? Почему вы чувствуете страх не там, где опасность, а там, где тишина? Это и есть память. Чужая. Переданная.

Я почувствовала, как холод ползет вверх по спине. Вспомнились горящие фары автомобиля возле моего дома.

– Ты писал девушкам о носителях памяти, что ты имел в виду?

Спрашивая о жертвах, я обманывала себя. Думала в этот момент я о Лазаре: его памяти, снах, воспоминаниях и моем отце в них.

– Это значит, что мысли уже не принадлежат им. Девчонки повторяли те же слова, что когда-то произносили их предшественники. Они продолжали коалицию, даже не зная, что она когда-то существовала. Я пытался прервать цепь.

– Убивая? – фыркнул Субботкин.

– Стирая, – поправил он тихо. – Разрывая связь.

– С кем?

Он улыбнулся едва заметно.

– С прошлым. С тем, что вы называете памятью, а я – болезнью.

Пауза. Только гул лампы.

Я открыла рот, чтобы задать главный вопрос, но не смогла.

– Все, с меня хватит! – с шумом поднялся с места Виктор и скомандовал мне: – Идем. На сегодня допрос окончен.

– Спасибо, – поблагодарила я убийцу от чистого сердца и покинула помещение вслед за Субботкиным.

Мы прошли в соседний кабинет и уселись за столом вместе с Настей и Кириллом, который сопровождал меня на операции. Во рту так пересохло, что, даже выпив два стакана воды залпом, начать говорить было сложно.

Впрочем, коллеги следили за допросом и все прекрасно слышали.

– Я восхищен, – признался Кирилл. – Он ведь нес откровенную чушь, как вы только продержались столько времени! Больной ублюдок!

– Кажется, он действительно верит, что спасал мир, убивая девчонок, – вздохнула Настя.

Теперь этому положен конец.

– Я не понял, если стрелы – это знак коалиции, – потер щетинистый подбородок Кирилл. – То почему они указывали на регионы, в которых происходило следующее убийство? Или все-таки не существовало никакого тайного сообщества?

Настя спокойно объяснила:

– Это были подсказки.

– Кому?

– Нам. Каждый маньяк мечтает об известности, пусть иногда и не признается в этом даже себе. Как бы страшно это ни звучало, для него это игра. Он указывал, в каком направлении