Искатель, 2011 №11 - Журнал «Искатель»

черными блестящими глазами. Василий откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. На секунду он представил себе, что продает компанию. Боже, как хорошо! Ни забот, ни волнений. Семья, загородная вилла, чистый воздух. Он мог бы писать, разводить лошадей или заниматься благотворительностью. Сурепкин блаженно улыбнулся. Постепенно улыбка сползла с его лица. Кому они посмели диктовать условия? Почетному гражданину города, перед которым городские власти лебезят и заикаются? Кому они указывают? Депутату Городской думы? Сурепкин сделал презрительную гримасу.

— Что ответить? — спросил Марат.

— Ничего, — бросил небрежно Сурепкин. — Не беспокойся, я сам займусь этим делом. А ты проверь запасы товара на складах и к вечеру принеси данные мне.

Всю следующую неделю страна смеялась над забавной рекламой, мелькавшей в паузах рейтинговых телевизионных передач. По улице, спасаясь от громадного пса, бежала перепуганная мартышка. Мартышка вбегала в приоткрытую дверь, пес замирал в растерянности. Дверь тут же распахивалась, на пороге появлялся шикарно одетый господин. Он доставал из кармана мобильный телефон. Крупным планом была показана обезьянья лапа с телефоном. Лапа набирала номер, и с каждой цифрой шерсть с нее все больше опадала, и лапа превращалась в руку. У ног господина, поджав хвост, заискивающе скулил огромный пес, а над головой сияла надпись: «Спайдерлинк» — человеку!»

Все магазины сети провели акции. Скидки дарились каждому десятому покупателю, самому высокому покупателю, самой длинноногой девушке и далее в том же духе. В торговых точках толпился народ. Рейтинг быстро вырос, продажи подскочили. Сурепкин знал что делал. Он был добычей не по зубам для какого-то неизвестного и неопытного «Максуса». Стали один за другим звонить поставщики.

— Задергались! — усмехался Василий. — Заволновались! А я еще посмотрю, с кем перезаключать договор, а с кем нет.

Беда миновала. Как обычно, он победил. Сурепкин сидел в своем кабинете, подводя итоги рекламной компании, пересчитывая прибыль. Сейчас, когда напряжение спало, он почувствовал усталость. Какая-то затаенная, загнанная вглубь и не имеющая права голоса частица его души не позволяла ему в полной мере упиваться триумфом победы. Почему она проснулась именно сегодня, он не знал.

«Как все надоело, пропади оно пропадом! — подумал Василий. Он встал, отложил счета, закурил. — Поеду за город, отдохну пару дней, — решил он. — Схожу на рыбалку, за грибами».

Он вышел из офиса, сел в машину. Надо было заехать в городскую квартиру за кроссовками. Оставив машину у газона напротив своего дома, он вошел в дверь подъезда и вскоре вышел оттуда с сумкой. Когда он доставал из кармана брюк ключи от машины, раздались выстрелы. Пять выстрелов прозвучали один за другим. Охрана, выскочившая из подъезда, увидела метнувшуюся прочь тень и оседающее тело бизнесмена. Взревел мотор. Выбежав на дорогу, охранники смогли разглядеть в вечерних сумерках лишь силуэт удаляющегося мотоциклиста.

Василий почувствовал острую боль, пронзившую тело, потом еще и еще, уже не такую резкую. Он стал проваливаться в черноту, в вязкую бездонную черноту, облепившую его. Неожиданно боль прошла, он увидел зеленую лужайку, отца, забрасывающего вилами сено на вершину стога, и мать, поправляющую платок на голове. Вдруг всю картину заслонила огромная голова коровы с блестящими, дышащими влагой ноздрями и мягкими губами. Потом голова коровы растаяла в тумане, а сверху, разрывая пелену тумана, прорвался яркий тонкий луч. Он развернулся, заполнил собой все пространство вокруг, и Василий почувствовал, что туман поплыл куда-то вниз. Он чувствовал, что упавший сверху луч обхватил его и тащит вверх. Он видел внизу в вечернем полумраке удаляющийся двор, крышу дома, машину, стоящую у газона, видел собственное тело, распростертое у машины и двух охранников, склонившихся над ним. Вот двор его дома растворился в сумраке. Сурепкин мог охватить взглядом уже весь город, его улицы, вдоль которых одна за другой зажигались цепочки огоньков, кварталы, освещенные окнами домов, баржи, плывущие по реке. Потом и город подернулся дымкой. Василий видел горы, поля, леса, нитки рек, белые ледники в распадках гор, моря, ломаные очертания берегов в разрывах облаков. Он видел всю планету, видел ползущую по ней на запад тень наступающей ночи.

Василию было необычайно легко и покойно. Отступила боль, ушли тревоги. Он не чувствовал тела, он был легок, невесом и свободен. Луч, тянущий вверх, отпустил его. Василий почувствовал, что может передвигаться самостоятельно, повинуясь своей воле. Ощущение собственного «я» было ново и непривычно. Он не поворачивал головы, не двигал глазами и в то же время видел все вокруг — голубую Землю под ним, мириады звезд на черном бархате космоса, спутник, пролетающий невдалеке. Он видел, как спутник быстро вращается вокруг своей оси и его раскинутые в стороны солнечные батареи короткими вспышками сверкают на солнце, делая его похожим на маяк, плывущий в космическом океане.

Вид этого аппарата, созданного руками человека, вывел Василия из состояния эйфории. «Кто я теперь? — думал он. — Человек или уже нет? Какой-то бесформенный, окруженный сияющей оболочкой сгусток энергии. И что будет дальше? Этот сгусток энергии рассеется, и я умру окончательно? Сколько мне отпущено дополнительно? Девять дней? Сорок дней? И что я могу в таком состоянии?»

Василий попробовал передвигаться. Это у него получилось, не сразу, рывками. Вскоре он уже мог уверенно перемещаться в пространстве одним лишь усилием воли, ясно представив себе свои намерения и направление движения. Василий стал спускаться вниз. Он решил выяснить, кто сотворил над ним эту гнусность, кто его заказал.

Он летал над городом легким облачком, невесомой дымкой, проникая сквозь стены и окна, посещая близких ему людей, всех, с кем когда-то был знаком. Он ужасался тому, как мало значил он в их жизни, он, Василий Сурепкин. Он никогда не сомневался в том, что этот отлаженный и успешный мир, этот мирок, который он создал, держится исключительно на нем и без него развалится, как карточный домик. На своих похоронах Василий летал между присутствующими, заглядывал им в лица, слушал речи, разговоры. Все чин чином, ничего не скажешь. Хотя от жены и детей он ожидал больших чувств и переживаний. Он ожидал проявления отчаяния, безысходного горя. Что поделаешь, сам виноват. Слишком мало времени он уделял им при жизни. Он был уверен, что они обязаны его любить по его статусу и положению. Видимо, сердцу статус не указ. Но больше всего его поразила перемена, произошедшая с Маратом. Это был уже не тот предупредительно услужливый паренек, каким он привык видеть помощника. Это был властный, уверенный