Ключи от бездны - Алексей Борисович Биргер

и, получается, меня заметили… А через два-три дня Лузга ко мне подошел и сказал: «Молодец, девка, что обо всем промолчала, будет тебе за это денежная работа. Пошли со мной!» Я и пошла…

— Вот, значит, как дело было…

— Так было, так! Я вам и в письменном виде все подпишу. Вы меня спрячете?

Высик размышлял. Люська ждала затаив дыхание.

— Сейчас ты, похоже, не врешь… — пробормотал он.

— Не вру! Ей-богу, не вру! Хотите, перекрещусь?

Высик фыркнул.

— Этого еще не хватало!.. Комсомолка, небось?

— А?.. Я?.. Да…

— Вот честным комсомольским словом и отвечай, а не всякой религиозной дребеденью, — Высик опять примолк на какое-то время, нахмурившись. — Значит, так. Подписку о невыезде мне дашь, прямо сейчас, на месте.

— Но как же…

— Вот так! Умела натворить делов, умей и ответ держать. — Высик расстегнул свой планшет, достал листок бумаги и карандаш. — Пиши. Я, Дрынова Людмила… как тебя там по батюшке?

— Антоновна.

— …Людмила Антоновна, обязуюсь… — И он продиктовал ей весь текст подписки. — И еще. — Высик достал второй листок бумаги. — Напиши-ка мне вкратце, чему ты была свидетельницей. Такого-то числа такого-то месяца вышла из кухни ресторана выносить мусор, увидела таких-то, услышала то-то и то-то… Самое основное, не больше.

— Темно здесь очень, — сказала Люська, все еще возившаяся с подпиской. — Я сама не вижу, чего пишу.

Высик включил ей свой фонарик, предварительно оглянувшись и убедившись, что с улицы свет фонарика виден не будет. В этом тусклом свете Люська нацарапала подписку о невыезде и свои свидетельские показания.

— Вот так. — Высик проверял ее, заглядывая ей через плечо. — Дата и подпись. Отлично. Теперь катись отсюда и спрячься получше! Но так, чтобы сразу объявиться, когда мы разберемся с бандой, ясно?

— Может, вы меня все-таки в камере запрете? — спросила Люська.

— Велика для тебя честь — в камере запирать, — огрызнулся Высик. — И не улицей иди, а вон туда, задами. На улице тебя могут выследить.

— Вы думаете, меня станут искать?

— Разумеется! Ты же им как шило в заднице. И если не совсем дураки, то в первую очередь будут крутиться возле милиции, посматривать, пойдешь ты сдаваться или нет… Пойдем, я тебя провожу.

Высик сопроводил Люську дворами, и они выскочили на одну из соседних улиц, довольно далеко от милиции. Шел уже третий час ночи, улица была пустынна. Высик махнул Люське рукой, указывая направление.

— Давай двигай.

— Может, я и в самом деле вам сдамся? — спросила Люська.

— Слушай, если бы ты не была для нас важной свидетельницей, я тебя просто сгноил бы за все хорошее. Уматывай — и скажи спасибо за то, что имеешь.

Больше Люська не спорила. Она пошла прочь, стараясь держаться в тени, у самых заборов. Высик побрел в другую сторону, прислушиваясь и приглядываясь к ночной темноте. Он сделал круг, обойдя почти половину поселка, и подошел к зданию милиции с другой стороны. На подходе он с остервенением пнул попавшуюся под ноги жестянку, она со звоном покатилась. С этим звоном в Высике будто спало напряжение — догнав жестянку, он не зло, а азартно запустил ее по высокой дуге в «девятку» воображаемых ворот. Опять тихие окрестности огласились резким дребезжанием, и эхо этого дребезжания угасало долго, очень долго, а Высик стоял и прислушивался, стараясь угадать по эху, где именно приземлилась жестянка.

И лишь потом он повернулся и вошел в двери.

— Товарищ начальник, — сразу доложил дежурный. — Вам уже несколько раз звонили. Из райцентра. Велели, чтобы вы отзвонили, как появитесь, в любое время.

— Хорошо, — кивнул Высик. — Отзвоню.

Поднявшись в свой кабинет, он набрал номер и услышал голос полковника:

— Ты куда запропастился? Тут подготовка операции идет полным ходом, а ты…

— Я тоже времени зря не терял, — сказал Высик. — Кроме прочего, откопал ценного свидетеля по убийству Елизарова.

— Это ты молодец! А у нас все планы готовы и все силы выдвинуты, и ты теперь нужен для последнего инструктажа. Кстати, про бандитские поминки прознал не только Берестов. Ажгибис явился ко мне с таким же сообщением, представляешь? Совсем распустились, сволочи, в открытую гулять собираются, властей не страшась!

— Представляю, — сказал Высик.

Майор Ажгибис был правой рукой опера — или близко к тому. Он отвечал за несколько участков оперативной работы, курировал и «идеологических» стукачей — тех, которые доносили не об уголовщине, а об антисоветчине, всяких высказываниях и прочем. Но и от этих стукачей иногда перепадала ценная информация о криминальных элементах…

Высик думал о том, что теперь окончательно все ясно. Бандиты подстраховались: не уверенные, что Берестов или другой подчиненный Высика заметит все, что надо, они еще и через стукачей Ажгибиса подсунули информацию о затеваемых поминках — чтобы облава наверняка состоялась.

Очень им надо, чтобы основные силы милиции и спецчастей навалились на этот дом…

«А значит, — думал Высик, — нам это совсем не надо».

Но мешать проведению операции — которая, заранее можно было теперь сказать, окажется неудачной — он не собирался.

— Так когда тебя ждать? — спросил опер.

— Когда нужно, — ответил Высик.

— Выезжай прямо сейчас. — И опер положил трубку.

Высик вздохнул и повертел в руке трубку, из которой доносились длинные хрипловатые гудки. Хуже нет, чем присутствовать на оперативном совещании, бессмысленность которого тебе известна. Тем более, когда совещание это — ночное, а сам ты в очередной раз не выспался. Но делать нечего, надо подчиняться.

Он запер кабинет, спустился вниз, бросий дежурному:

— Я в райцентр. Если что-то срочное, звони туда.

И вышел на улицу.

Не успел он сделать и двух шагов, спустившись со ступеней, как в него влетела совершенно ошалевшая, запыхавшаяся и растрепанная женщина.

— Товарищ начальник! Товарищ начальник! Соседку мою, Люську Дрынову, только что порезали!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Высик стоял в комнате коммуналки и разглядывал труп Люськи — Людмилы Антоновны — Дрыновой.

Люська сидела на полу у стены, раскинув ноги, безвольно уронив руки… Ну, в точности кукла. Вот только ее черные глаза теперь погасли.

Соседка, примчавшаяся в милицию, все рассказывала и рассказывала, а Высик слушал ее вполуха. С того момента, когда, услышав о смерти Люськи, он перезвонил оперу и сказал, что у него убийство и приехать он не сможет, а затем примчался сюда, на Живодерку — тьфу, на улицу Коминтерна! — им владели странные чувства.

Высику бы радоваться, что Люськи больше нет в живых, что остались только письменные показания на нужную тему и ее подписка о невыезде, доказывающая, что он сделал все по правилам, и полностью прикрывающая его при любых возможных служебных разбирательствах. Живая Люська представляла