Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

воцарилась полная тишина. Даже огонь в печи, казалось, притих. Клавдия склонилась над миской, вглядываясь в образовавшиеся фигуры. Её лицо в мерцании свечей приобрело восковой оттенок, глаза стали темнее, глубже, словно в них отражались какие-то бездонные глубины.

Минута тянулась бесконечно. Ольга затаила дыхание, боясь шевельнуться. Наконец Клавдия медленно подняла голову.

— Вижу человека власти, — проговорила она, и голос звучал странно, будто доносился издалека. — Высокого положения. С ним разговаривать нужно.

— С кем? — шёпотом спросила Ольга.

— С тем, кого можно взять словом, — ответила тётка, не отрывая взгляда от воды. — Он поможет, если правильно подойти. Он дорогу указал уже.

Ольга почувствовала, как по спине пробежал холодок. В памяти внезапно всплыло воспоминание, которое она старалась похоронить глубоко-глубоко, — дача в Ново-Огарёво, баня, пахнущая дубовыми листьями и потом. И Маленков — высокий, с влажными от пара глазами, с неожиданно мягким голосом для человека такого положения.

Это было в октябре, на одном из «вечеров» у Кривошеина. Их привезли на дачу, не ту, обычную, в Валентиновке, а другую — более роскошную, более закрытую. Только потом Ольга узнала от Милы, что эта дача принадлежала самому Маленкову — первому человеку в стране, занявшему после смерти Сталина пост председателя Совета Министров, хотя многие уже чувствовали растущую силу Хрущёва за его спиной.

Их было четверо — она, Мила, Алина и ещё одна девушка, имени которой Ольга не запомнила. Всем выдали лёгкие ситцевые сарафаны вместо обычных белых туник и повели в баню. Ольга помнила запах распаренного дерева, жар каменки, шорох веников. И Маленкова, сидящего на верхней полке, с полотенцем на коленях, с каплями пота на крупном лице.

Он заговорил с ней сам, отослав остальных девушек «попариться в соседнем отделении». Его голос, тихий, почти интимный, странно контрастировал с его положением. Он говорил о театре, о Станиславском, об искусстве перевоплощения. А потом, когда они выходили из парилки, вдруг взял её за руку и сказал: «Если когда-нибудь понадобится помощь — позвоните».

И дал ей номер телефона — не личный, конечно, какой-то специальный, «для особых случаев». Ольга записала его на клочке бумаги и спрятала в шкатулке с украшениями, упрятанной на дне чемодана под кроватью. Она никогда не думала, что воспользуется этим номером. До сегодняшнего дня.

— Маленков, — выдохнула Ольга, удивляясь собственной смелости произнести это имя вслух. — Он дал мне свой телефон. Сказал, что поможет, если понадобится.

Клавдия кивнула, словно знала это с самого начала.

— Не зря он тебе дорогу указал, — сказала она, и в её глазах блеснуло что-то похожее на одобрение. — Власть знает власть. Они ходят рядом с нами, только в другом пространстве, как тени на другой стороне стены. Иногда тени пересекаются, и тогда можно попросить.

Она снова посмотрела в миску, где белок уже начал распадаться, теряя чёткость форм.

— Иди к нему, — продолжила тётка. — Но помни — власть даёт только тем, кто умеет брать. Не проси, как нищая. Говори, как равная, хоть и не равная ты ему.

Ольга почувствовала, как внутри поднимается волна сомнения.

— А если он… если он захочет того же, что и раньше? — спросила она, чувствуя, как краска заливает щёки. — Если это будет цена за помощь?

Клавдия усмехнулась, и в этой усмешке было что-то древнее, языческое.

— Тело — это просто тело, — сказала она, выпрямляясь. — Его уже брали без спроса. Теперь ты сама решаешь, кому давать и за какую цену. Но душу не отдавай — её не вернёшь.

Она взяла миску обеими руками и отнесла к двери. Открыв её, вылила содержимое в снег. Ольге показалось, что вода зашипела, соприкоснувшись с холодом, но, возможно, это был просто порыв ветра.

Вернувшись, Клавдия задула свечи, собрала платок, убрала всё обратно в сундук. Комната будто выдохнула, возвращаясь к обычному состоянию. Электрический свет снова стал ярче, печь потрескивала, как и раньше, часы на стене мерно отстукивали секунды.

— Переночуешь здесь, — сказала тётка, закрывая сундук. — А утром решишь, что делать дальше.

Она достала из шкафа старое, но чистое бельё, начала стелить постель на широкой лавке у стены, застилая её домоткаными простынями, пахнущими травами.

— Ложись. Поздно уже.

Ольга послушно разделась, оставшись в нижней рубашке, и легла на жёсткое ложе. Тётка укрыла её тяжёлым стёганым одеялом, поправила подушку.

— Спи, — сказала она, и в голосе промелькнуло что-то похожее на нежность. — Утро вечера мудренее.

Клавдия ушла в соседнюю комнату, и вскоре оттуда донеслось её ровное дыхание. Ольга лежала, глядя в потолок, где тени от печного огня танцевали свой медленный танец. За окном свистел ветер, бросая в стекло пригоршни снега, стучал ставень, где-то вдалеке лаяла собака.

В этих звуках было что-то успокаивающее — простое, понятное, земное. Не то что в Москве, где каждый шорох за дверью мог означать приближение беды, где каждый ночной телефонный звонок заставлял замирать сердце.

Ольга думала о Маленкове, о том, что скажет ему, если наберётся смелости позвонить. Сможет ли говорить с ним как равная, как советовала тётка? Он ведь не просто высокопоставленный чиновник, а один из руководителей страны, человек, чьё имя произносили с трепетом. Что, если он не вспомнит её? Или, хуже того, вспомнит, но откажет в помощи?

Но выбора не было. Мила мертва, Алина в больнице, а те, кто стоит за этим, не остановятся, пока не устранят всех свидетелей. Сколько их, «гетер»? Шесть? Семь? Ольга не знала точно — Кривошеин всегда был осторожен, никогда не собирал всех девушек вместе.

Ветер за окном усилился, завыл в печной трубе. Ольга натянула одеяло до подбородка, ощущая странное сочетание страха и умиротворения. Страх перед завтрашним днём, перед решением, которое предстоит принять. И умиротворение от того, что здесь, в этом старом доме на краю Мамонтовки, она чувствовала себя в безопасности — впервые за много дней.

С этой мыслью она провалилась в сон — глубокий, без сновидений.

Пробуждение было внезапным, словно кто-то окликнул по имени. Ольга открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Сквозь окно пробивался серый рассветный свет. Печь уже не горела, но в доме было тепло — видимо, тётка топила её рано утром.

Девушка села на лавке, ощущая странную лёгкость во всём теле, словно ночной сон смыл тяжесть прошедших дней. В голове была непривычная ясность, решение, которое ещё вчера казалось невозможным, сегодня представлялось единственно верным.

Она должна позвонить Маленкову. Не просить, а предложить сделку. У неё есть информация, которая может быть ценной — имена, даты, подробности. Если Кривошеин действительно собирал компромат на высокопоставленных чиновников, как сказал майор Терняев, то Маленков