Деловая поездка - Джесси Гарсиа

громкости. Теперь отчетливее различались голоса героинь – женщин, спорящих из-за занятия аэробикой. Сериал о женской дружбе. Интересно, а мы со Стефани могли бы подружиться? Да нет, вряд ли. В финансовом плане она всю жизнь стояла на несколько уровней выше меня. В нашей школе наверняка была бы из тех, кто жил в Мэпл-Хиллз. А позже… где мы могли бы познакомиться? Я для нее была бы безымянной обслугой. Да, она поболтала со мной в самолете – но дальше, заселившись в номер дорогого отеля и готовясь к своей конференции с такими же самодовольными богачами, наверняка и думать обо мне забыла.

Скорее всего, людям вроде меня она неизменно дает на чай, но дальше этого не заходит. Может быть, волонтерит в каком-нибудь приюте для женщин – жертв насилия? Нет, очень сомнительно. Или хоть жертвует на проекты, которые действительно кому-то помогают? Тоже вряд ли. Богатенькая девочка, из тех, кого у нас в школе называли «Молли с Мэпл-Хиллз». Приветливая, с виду не гордая, но совсем не на моей стороне. Да эта женщина, должно быть, никогда и не садилась в машину дешевле класса люкс! Она из тех, кто воображает, будто великосветские благотворительные аукционы, где продаются поездки в Париж, места в театральных ложах и сертификаты в спа-салоны, действительно помогают бездомным. Да, я пару раз бывала на таких мероприятиях – разносила коктейли. И слушала, как посетительницы щебечут друг с дружкой о круизных лайнерах, новых бутиках и репетиторах, готовящих их деток в самые престижные колледжи.

Что ж, настало время платить по счетам! Странно сказать, но в этот миг мне казалось, что за спиной у меня – вся рабочая Америка. Грубая, грязная, бедная изнанка страны. Все трудяги, без которых не состоялась бы ни одна конференция. Все, кто моет сортиры, застилает кровати, смешивает коктейли, готовит еду; все, кто водит автобусы в аэропорту или ночами работает в барах, чтобы свести концы с концами; все, у кого, как у меня, вместо дома трейлер – или вовсе нет дома.

Да, в этот миг мне казалось, что я несу возмездие. Воздаю должное элите – тем, кто живет так сыто и беспроблемно, что даже этого не осознает. Тем, кто страдает от того, что не успел зарезервировать столик в новом модном ресторане или что во время ремонта «эти халтурщики» испортили ему ванную – положили не ту плитку. Эти люди понятия не имеют, на что похожа настоящая жизнь! На кровати я увидела множество пухлых белых подушечек; одна упала и валялась на полу. Ее-то я и подняла, не сводя взгляда со Стефани. Та не шевелилась.

Я подошла к кровати вплотную, расставила ноги пошире, чтобы создать точку опоры. Веки Стефани затрепетали, она тихонько вздохнула. У меня екнуло сердце. В жизни мне всяким приходилось заниматься, но преднамеренное убийство… Да, один раз я убила человека, но ненамеренно. Это другое. И тогда все решили, что это Дрейк – кроме Рейвен, она-то знала правду. Однако в глазах большинства людей я была чиста.

А теперь я снова стою над обрывом. Еще не поздно сдать назад. Тихонько положить удостоверение Стефани назад в бумажник, уйти, никогда больше ее не беспокоить, никогда с ней не встречаться. Жить своей жизнью. Или вернуться к умеренной версии моего плана: стащить кредитку или пару кредиток и свалить. Но если я исполню свой план в полном объеме – получу доступ ко всему, что у нее есть, и кучу времени, чтобы исчезнуть, не оставив следов.

Несколько секунд, стоя над ней, я взвешивала эти три возможности. Если сейчас уйду – выйдет, что зря потеряла время и деньги, низачем смотавшись в Сан-Диего. Если украду кредитки – в течение завтрашнего дня она непременно заметит пропажу, так что возможностей распорядиться ее деньгами у меня будет очень немного. Остается только одно… Я перевернула крепко спящую Стефани на спину, глубоко вздохнула и закрыла глаза.

Глава 37. Жасмин

В номере отеля

Первым вспомнилось лицо Гленна. Я вообразила, что это его душу подушкой – слабого, жалкого Гленна, над которым мне в кои-то веки удалось взять верх.

Потом представилась Эллисон. Ее слова с той вечеринки беззвучно шелестели в воздухе, вонзались в меня, словно крохотные мечи:

«Ну и костюмчик у тебя, Жасмин! На помойке, что ли, нашла?»

«Да ты просто чокнутая!»

«Дура ненормальная! Костюм у тебя убогий, и сама такая же!»

Следующей явилась мать. Вот она говорит подруге, что не стоило ей рожать в третий раз. Делает мне «поросячьи хвостики» и обзывает хрюшкой. А потом присылает открытку с дежурным: «Веселого Рождества!»

Все трое предстали передо мной, язвя и жаля, – и я медленно-медленно опустила подушку и прижала ее к лицу Стефани так сильно, как только могла.

Через несколько секунд она закашлялась и завозилась подо мной. Я надавила сильнее. Она начала вырываться. Стефани оказалась сильнее, чем я думала; на миг я испугалась, что не смогу с ней сладить. Вдруг поняла, что давлю под неправильным углом – и, не отнимая подушку от ее лица, взобралась на кровать и села на Стефани верхом.

Теперь я думала только о Гленне – и давила на подушку с силой, порожденной яростью.

Стефани рвалась из-под меня, махала руками и брыкалась, но я была сильнее. Я слышала, как она тщетно пытается вдохнуть. За спиной звучали кошмарным фоном «Золотые девочки» с их закадровым смехом.

Я тяжело дышала, на лбу выступил пот, однако в руках ощущалась какая-то незнакомая прежде сила.

Постепенно ее движения становились все слабее, все реже и наконец прекратились совсем. Я не торопилась – не отнимая подушку от лица, медленно сосчитала до шестидесяти.

Затем приподняла немного и заглянула за край, готовая продолжить свое дело, если Стефани шелохнется или издаст хоть один звук.

На ее лице застыло потрясение и ужас. Глаза и рот широко раскрыты, из одного глаза к виску сползала одинокая слеза. От этого искаженного мертвого лица внутри у меня все перевернулось; я бросилась в ванную и там рассталась с диет-колой и вяленой говядиной.

Я только что убила человека. Во второй раз. Настоящее убийство, и теперь преднамеренное – его уже не спишешь на случайность. Убила женщину, которую едва знала. Женщину, которая сегодня утром проснулась в Мэдисоне, понятия не имея, что произойдет с ней в Сан-Диего меньше чем через двадцать четыре часа.

Но ведь ничего другого не оставалось, напомнила я себе. Это был единственный выход. И она уже насладилась жизнью. Жила припеваючи все… сколько ей там лет? Теперь