Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев

– Сынок, ты, панамку забыл надеть!

Егорка оглянулся на маму. Мама, нагая, с распущенными волосами по плечам и спине, шла, словно русалка из сказки, осторожно, будто по битому стеклу, ступая на песок. В руках у нее была его панамка, которой она стыдливо прикрывалась, хотя вокруг на километры никого, кроме них, не было.

Мама надела Егорке панамку на голову и с разбегу бросилась в воду.

– Мама, ты же на них наступишь! – с ужасом крикнул Егорка.

– Что, сынок?!

– Ты на них наступишь!

– На кого? – не поняла мама. Она, окунувшись с головой в воду, сидела на корточках, потому что глубины здесь было всего по пояс.

– На рыбок! – крикнул Егорка.

– Нет! – засмеялась мама. – Они юркие, уплывут! Да ты сам попробуй поймай!

И Егорка принялся ловить мальков. Сначала у него ничего не получалось: как бы резко он ни хватал рукой, они еще резче и проворней уплывали. Потом он зашел по колено в воду, присел на корточки – мальки были совсем рядом, и он обеими ручками попытался схватить хотя бы одного малька, но потерял равновесие и плюхнулся в воду. Вода была теплой, и тело мгновенно привыкло и приняло её и свежесть, и непривычность. Егорка взвизгнул от легкого страха, радостно ударил ручками по воде, подняв рой брызг, которые всеми цветами радуги заиграли на солнце, и счастливо засмеялся. В следующее мгновение он уже освоился, привык к воде – тем более мама была рядом, стало совсем не страшно, и он принялся за старое: начал ловить мальков. Быстро он перепробовал разные способы и наконец понял, как это сделать: он опустил ладошки в воду, сделал пригоршню и затаился. Любопытные мальки сами подплыли к нему, потыкались ртами о его белую еще кожу, а два малька заплыли в приготовленную Егоркой засаду. Егорка плавно поднял пригоршню с мальками из воды.

– Мама, мама! Я поймал гвоздиков! – закричал радостно он.

– Каких таких гвоздиков?! – удивилась мама.

– А вот посмотри!

– Ух ты! Я бы так не смогла! – искренне обрадовалась мама. – Молодец!

Егорка был счастлив и от того, что поймал гвоздиков, и от того, что мама обрадовалась этому, и от того, что было так необычно – плескаться в реке, и от того, что яркое солнце так горячо грело тело, покрывая его коричневым загаром, как у па… Как у того загоревшего дяди, который почему-то остался без них в городе. И Егорке вдруг стало так грустно, что он чуть не заплакал.

– Что с тобой, сынок? – удивилась мама.

– А что мне делать теперь с этими гвоздиками? – перемаргивая слезы, спросил Егорка.

– А ты отпусти их. Пусть они вырастут. А пока они растут, и ты вырастешь. А потом поймаешь, и мы сварим из них уху, такую же вкусную, как баба Вася сварила!

– Не хочу из них уху, – всхлипнул Егорка и выпустил мальков.

– А хочешь, я покажу тебе, как я плаваю? – спросила мама.

– Ага.

И Антонина зашла поглубже в воду и поплыла, булькая ногами и по-бабьи подгребая под себя руки. А Егорка смотрел на маму, которую скрывало облако волос, и удивлялся: «Вот какая у меня мама – не рыбка, не русалка, а плавать умеет!»

И еще долго они плескались и загорали, а потом Антонина намылила Егорку мылом и заставила окунуться в реку с головой и сама вымыла голову с мылом, а потом долго расчесывала волосы, сидя на берегу. А Егорка у самой кромки воды стал ловить больших улиток, которых, внимательно рассмотрев, отпускал, а ручки тёр о песок, чтобы очистить от слизи.

12

Такого праздничного и счастливого времени у Антонины не было ни до, ни после в её довольно продолжительной и в целом благополучной жизни. Бывали годы, когда она была счастлива работой, которая доставляла удовольствие и на которой её ценили и уважали, счастлива, когда её дети, красивые и смышленые, успешно учились в школе, и если не выделялись, то и не задвигались на задний план сверстниками из генеральских и обкомовских семей, и, наверное, счастлива с мужем, который не был ни алкоголиком, ни тюфяком каким-то, а пользовался и уважением, и известной востребованностью и на службе, и среди друзей… Но то время, о котором пойдет речь дальше, было просто Праздником. Праздником, который она потом пыталась уже не вспоминать, Праздником, о котором никогда никому не рассказывала, и Праздником, который сыграл с ней на контрасте злую, очень злую, шутку. Не было бы этого Праздника – не было бы и такого страшного разочарования, которое чуть не разрушило её жизнь и жизнь её маленького сына. Но Антонина никогда ни о чем не жалела и лишь однажды, уже будучи в почтенном в возрасте – за восемьдесят лет, произнесла одну-единственную фразу: «Нужно было, наверное, нам остаться тогда в Новосибирске!» Но эта фраза продолжения не имела: свою жизнь Антонина уже прожила, а Егор не хотел говорить на эту тему, чтобы ненароком не обидеть свою мать, которая не заслуживала ни обсуждения, ни, тем более, осуждения…

Огромный театр оперы и балета, под одним куполом которого мог свободно поместиться знаменитый московский Большой театр, встречал Антонину с Виктором двенадцатью спаренными гигантскими колоннами, которые квадратными упорами поддерживали своды и которые были и суровыми помпезными украшениями, и которые являлись символами другой жизни, и которые настраивали и подавляли, и впечатляли, если и не навсегда, то надолго.

Антонина, конечно, много раз проходила мимо этого храма культуры, много раз с удивлением осматривала его. Но одно дело – видеть издалека, походя, а совсем другое дело – приблизиться к нему и пройти сквозь эти невероятные колонны, чтобы оказаться в другом мире: сказочно необычном, волшебном и вечно монументальном. Красота и мощь поражали: начиная с тяжеленной двери, высота которой была раза в два выше самого большого строения в их деревне – школы, которую в начале века срубили её дед с братовьями, фойе, коридоры, лестницы, всюду мрамор, хрусталь, паркет, ковровые красные дорожки и, наконец, зал с огромной сценой, закрытой тяжелым бархатным занавесом.

– Тоня, посмотри, какая люстра! В ней четыреста лампочек. Можешь такое представить! – Виктор придерживал Антонину под руку, ощущая её прохладную бархатистую кожу, и невольно любовался и её белой девичьей кожей, которая казалась еще белее на фоне черных бровей, выщипанных Шурой в узкие длинные, слегка закругленные к носу полоски, на фоне темно-каштановых, казавшихся почти черными в этом театральном свете, блестящих волнистых волос, которые были уложены коконом на голове, отчего Тонино лицо казалось