Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

подземным горением. Оттого он зернист. Вы ведь представляете, как могут слежаться ракушки? Между ними всегда будет незримый просвет. А гранит и базальт рождены вулканом, они спекшиеся, без зазоринок. Оттого и тверже. Но вулканские камни намного труднее в обработке, с ними всегда приходится долго и нудно. Мрамор же чуть тверже нашего дуба. С ним мороки меньше, он послушен и красив. Оный камень более всего избирают из-за схожести с человеческим телом. Бело-розовость порождает общность.

– Красив… да, красив был и тот крест, оттого и был избран. Не знал я премудростей. – Янтарев посмотрел на рассказчика с уважением. – Так из чего надо рубить?

– Если говорить о благородстве и прочности, то лучше всего отлить могильный крест из бронзы. Оно и красивее, и долговечнее, однако весьма дорого.

– Так ржа разве ж не сожрет?

– Ржа поражает только железо и чугун. Бронза же – она медь с оловом и к рже нечувствительна. – Флоренций подумал, повыбирал удачное слово, но не нашел и брякнул: – Лишь бы не сперли.

– Что? Сперли?

– Ну да. Бронза дорогая, весьма и весьма. А злодеятелей предостаточно.

– Тогда что? Я уж, признаюсь, в доводах ваших потерялся.

– Что? Вы спрашиваете про надгробие? Оно будет зависеть от капиталов, каковые вы намерены выделить. И еще от задумки. Я должен сразу же пояснить, что не всякая задумка подходит ко всякому материалу. Например, католики ставят на благородных гробницах изваяния античных героев, а еще больше ангелов. Герои – они чтобы покойник встал с ними в одном ряду, ангелы – чтобы охраняли вечный его сон. У православных такой традиции мало, равно как и фамильных усыпальниц. Склеп – оно, конечно, очень удобно. Внутри можно разместить рельефы, урны, гербы, притом из любого камня, того же мрамора. Однако придется изукрашивать и стены, и потолок, и пол, и портал со ступенями, и ниши. Оно опять же весьма дорого. Склеп же с одной-единственной фигурой не станет правильным, что ли. Они предназначены для фамилий. Притом надо помнить, что склепов в наших местностях я покамест не наблюдал, только в Санкт-Петербурге, да и то по рассказам.

– Вы прям заговорили меня. Целиком и бесповоротно. Я потерялся. – Янтарев свел вместе свои замечательные брови. Он положительно не походил на злодея. – Каков же будет мой заказ?

– Прошу простить мою говорливость. Ваш заказ – он ваша и воля. – Теперь пришла очередь воспитанника просительно смотреть на свою опекуншу.

– Позволите слово молвить? – начала та увещевательным тоном. – Мой Флорушка на самом деле есть молчун изо всех молчунов. Он рот раскрывает, лишь когда речь уплывает в художественные сферы. Однако после уж не закрывает. – Она добродушно рассмеялась. – Из его слов я вынесла, что склепом озадачиваться есть чересчур трудненько. К тому же дорого встанет. Склеп есть каменное строение, возведенное с надежностью и изукрашенное изнутри. В наших местах сие привлечет ненужное внимание. Из бронзы ставить крест тоже чрезмерно. Если уж брать дорогой материал, то лить что-нибудь поизящнее и позаковыристей. Хоть тех же ангелов. Теперь ваш черед решать.

– Про склеп согласен. Выйдет нечто наподобие усыпальницы государей, в том нет нужды попусту лезть в глаза. Ангелы для фрязинов хороши, не для русских. Вы, Флоренций Аникеич, не обмолвились о картинах в камне, фигурные такие, выпуклые. Называются рельефа. Вот я бы желал заказать такую рельефу.

– Рельеф? – Флоренций часто захлопал ресницами. – Конечно, я осведомлен и даже опытен. У католиков все соборы и даже господские дома изукрашены барельефами и горельефами. Мне с однокашниками не раз приводилось трудиться подручными, а потом и самому выполнять… от начала и до конца. Однако, любезный Ипатий Львович, вы ведь должны знать, что рельеф – он крепится к стене. Как же вы его установите без опоры?

– К стене? Вот это я не смякитил.

– Можно, правда, и специально возвести стену. Потом на ней закрепить рельеф. Но будет ли оно ладно?

– Что ж неладного?

– Вы стеной перегородите кладбище, а там лежат и прочие упокойники. Им оно понравится или нет?

– Упокойникам, мнится мне, все едино, а попам и прихожанам точно не пондравится. Однако мне бы не хотелось просто так множить кресты. Я бы желал заказать вам портрет, чтобы люди были на себя похожи.

Зинаида Евграфовна опустила глаза и принялась шумно наливать себе остывший чай. Не ограничиваясь звоном фарфоровой чашки по блюдцу, она притянула розетку и навалила едва не с горкой вишневого варенья. Флоренций озадаченно смотрел за окно, там намечалось веселье: норовистый воробей уселся на ближней ветке и заглядывал в столовое закулисье. Его прельщал запах снеди. Не имея терпения усидеть без озорства, воробышек подскакивал и подлетал к подоконнику, пробуя на вкус несвободу. Рокот голосов останавливал птаху, но прожорливость гнала вперед. Эта колгота могла длиться бесконечно, оставалось только дивиться, откуда в маленькой птичке столько упорства. Между тем зависшая беседа требовала крутить колесико.

– Понимаете ли вы, любезный Ипатий Львович, что для воссоздания лика, называемого портретом, надо иметь изображение человека при жизни оного? Достаточно ли у вас таковых, вполне достоверных? Могут сойти живописные, или акварельные, или хоть углем. Но они должны быть добротными, с подробностями.

– Изображения? Вам нужны изображения? – удивился Янтарев. – Откуда же у меня изображения? Я ведь к вам за этим пришел, а вы спрашиваете у меня у самого.

– Однако надо понимать, что я почти не видывал господина Обуховского… – Он замялся, понимая двоякость фразы. – То есть не работал над его прижизненным обликом, не измерял и не прикидывал. У меня нет образцов. А теперь же не с кого лепить.

– Ну и что с того? – продолжал недоумевать Ипатий Львович. – Да я вам запросто обрисую на словах. Нос, рот, лоб…

– И все же так не выйдет, – мягко, но настойчиво оборвал его Флоренций. – Так не делается. Нельзя ваять человека, не видя его пред собой. В самом плохом случае нужен живописный портрет, но никак не словесный, нужны особенности.

– Так вылепите без особенностей! Велика беда… Все мы рабы Божьи из единого теста. Просто напишем понизу, что сие изваяние увековечивает Ярослава сына Димитриева.

– Увольте, я не оной масти авантюрист! – усмехнулся художник. – Нет, изображать людей, не наблюдая их лиц, мне зазорно! Скульптор не может придумывать ликов из пустоты. Это выходит, что я позаимствую нос господина Сталповского, рот Семена Севериныча Елизарова, щеки капитан-исправника Кирилла Потапыча, ваш лоб и мой подбородок? Получится не человек, а комедия, которой в усыпальнице не место.

– Послушайте, господин ваятель, – Янтарев добавил в свой чугунный голос стали, – вам надобно знать нашу историю. Батюшка Ярослава Димитриевича был моим единственным и лучшим