Искатель, 2007 №2 - Анатолий Галкин

Через минуту, завершив подмену драгоценностей, Верочка тоже влетела на кухню… Чуркин стоял растерянный.

— Не успел я. В форточку, гад, упорхнул… Жалко птичку.

— Жалко. Это же я тебе подарочек принесла. Мне донесли, что ты пернатых любишь… Но не горюй, Чуркин. У меня дом на Канарах, обслуги дюжина. Позвоню, и наловят тебе птичек… Там все воробьи — канарейки.

Они вернулись в кабинет, и осторожный Чуркин специально прошел рядом со столом, чуть задержался и пересчитал вещи. Серьги — две штуки, перстень, кулон и замечательная брошь с цветочками из маленьких рубинов и листочками зеленой эмали…

Верочка взяла свою сумочку и направилась на выход.

— Значит, мы договорились, Чуркин? Ты провентилируй вопрос со своим мастером, а я через пару дней тебе позвоню.

— Я постараюсь.

— Уж постарайся… Два лимона — хорошие деньги.

Ромашкин был доволен своей работой. Из простого будильника он сделал установку с дистанционным пультом управления.

Часы стояли наверху, на полочке. Идущие от них провода прятались в пучках кабелей от других приборов… Если отбросить все технические сложности, то все сводилось к одной кнопке за тумбочкой. Одно нажатие, и будильник начинал тикать. А ровно через пять минут взрывалось спрятанное в тумбочке устройство — два кило взрывчатки в банке от ананасового компота.

Теперь оставалось ждать удобного момента… Ромашкин, конечно, продолжал опыты, но без прежнего азарта. Он был поглощен своим будущим. Тех алмазов, что зашиты в воротнике его куртки, хватит на всю оставшуюся жизнь.

Арсений заходил в подвал редко. Скинет у порога пакеты с едой, поговорит для приличия и назад. Только и слышно, как хлопает дверь и скрипят три замка в стальной двери… И приходил он всегда неожиданно. Когда утром, а когда вечером… Сегодня он пришел днем.

— Скоро все изменится, Ромашкин. Найду я твою тетрадь. Я уже понял, кто ее прячет.

— Кто?

— Некто Алексей Сытин, муж той Ольги.

— А почему не она сама?

— Понимаешь, Ромашкин, она погибла.

— Как?

— Шла-шла и под пулю попала… При ней той тетрадки точно не было. Отсюда простой вывод — твои записи у Сытина.

Непонятно, зачем Арсений начал рассказывать все это своему пленнику. Человеку всегда хочется общения, но с кем он еще мог поговорить об алмазах, о Викторе, об Ольге Сытиной?

Говоря обо всем этом, Хреков начал ходить по подвалу, размахивать руками, сверкать глазами. В какой-то момент он оказался у маленького зарешеченного окошка. Прислонился спиной к стене и замер… Арсений не смотрел на Ромашкина. Он устремил глаза в потолок и прислушивался.

Вот он удобный момент! Илья Ильич метнулся к кровати, схватил куртку, сунул руку за тумбочку и нажал кнопку.

Но прежде чем выбежать из подвала, он машинально посмотрел в окошко. Посмотрел и замер — там за решеткой торчало лицо старика, который представился ювелиром из Амстердама.

— Где вы, Ромашкин? Я принес вам все, что обещал… Это я, Пауль Ван Гольд из Голландии.

Арсений метнулся к окошку, двинул в него кулаком, пытаясь попасть в центр наглой морды, но промахнулся и тотчас рванулся к двери. С реакцией у него было хорошо — он выбежал из подвала гораздо раньше Ромашкина, который продолжал смотреть на дедушку в окошке и на кусочек неба синего… Вот Пауль закричал что-то на чистом французском, вскочил и бросился к забору.

Ромашкин пожалел, что не увидит результатов забега… Он взглянул на часы, они тикали. До взрыва оставалось три минуты.

Он встал на колени, открыл тумбочку и вырвал основной провод…

Глава 10

Дачный участок был огромный. Не шесть соток, не десять, а все сорок. И только с одной стороны, где росли вековые сосны, дача Другова граничила с соседом. Там же, у леса, дорога, а большая часть забора смыкалась с перелеском, который плавно спускался к реке… Именно там, у воды, Оксана и влюбилась.

Река была не очень широкая, с тихим плавным течением. По берегам совсем не было мусора и кособоких сарайчиков. Как будто это не Подмосковье, а затерянные места Алтая или Карелии… Все такое чистое, девственное, что сами собой уходили дурные мысли и хотелось нежной любви. Особенно когда тебе тридцать и ты давно уже ничем таким не занималась.

В Москве Оксана сразу бы поняла, что Егор Зубков не есть герой ее романа. И не в том дело, что у него семья. И не в том дело, что ему за сорок. Просто он был слишком рассудителен, молчалив и скромен. Не было в нем какой-то изюминки… Но это было бы там, в шумной суетливой Москве, где только в метро можно встретить десятки тысяч самых разнообразных мужчин. Пусть они не твои, но они мелькают перед глазами, создавая иллюзию выбора.

Здесь, у реки, все смотрится по-другому… Егор умный и нежный. Не трепач, не балаболка, а романтический герой. И не нужны ему никакие изюминки.

Вчера они в первый раз поцеловались… Это хорошо, что Егор не потребовал продолжения. Она, конечно, была готова на все, но он встал, дрожащими руками взял сигарету и закурил. Это правильно — он показывал, что для него духовное единство важнее телесной близости… Правильно, что он вчера удержался… А как хорошо, что он не удержался сегодня!

Они возвращались домой, взявшись за руки. Как на прогулке в старшей группе детского сада… Периодически Егор останавливался, брал ее за плечи, прижимал к себе и молчал.

За калиткой не было никого из своих — ни Кости, ни Ани. За калиткой их встретили трое суровых мужчин. Один встал напротив, произнеся стандартную фразу: «Поговорить надо». Еще один пристроился к Оксане, а тот, который с дубинкой, встал сзади.

Егор готов был поговорить. Он даже начал готовить убедительные слова, но не успел ничего сказать. Он только услышал страшный крик Оксаны. Глупышка подумала, что его убили. А он просто красиво упал после крепкого, но совсем не смертельного удара… Он даже сознания не потерял, а лишь убедительно зажмурился.

Он чувствовал, как его связывают по рукам и ногам. Ощутил на своих губах липкий лоскут лейкопластыря. Его поволокли к забору и усадили на куст пиона… Очень, кстати, удобно — чуть разомкнув глаза, Егор мог видеть все, что происходило на площадке, где стояли две машины налетчиков. И почти все слышал.

Связанная Оксана лежала у колес, а они спорили, куда ее везти… Спорили, собственно говоря, двое, а тот, который с дубинкой, стоял