Убить буржуев - Сандроне Дациери

– Предпочитаю смерть в сиянии славы… По-твоему, Хавьер готовился свалить?

– В доме не осталось ни одной его вещи, ни грамма наркоты. Иначе полиция бы за него взялась. А так – подумаешь, девчонка со шприцем.

– Хесус Мартинес был ее другом. Он тоже кололся? – спрашивает Данте.

– Футболист? Да они не особо дружили. Настоящие друзья у Аннабель были другие.

– В том числе Вероника Болдини?

Беру достает из кармана пиджака старую школьную тетрадь, свернутую и смятую.

– Я принес свои записи, потому что с тех пор немало воды утекло, а с годами память лучше не становится. – Он, послюнив палец, несколько секунд листает страницы. – А-а, итальянка! Конечно! Они были не разлей вода. Вот уж кто был конченой наркоманкой. Ее отец позволял ей строить из себя художницу, но она спала с кем ни попадя и принимала наркоту. Но я не знаю, что с ней стало, – я перестал держать ее в поле зрения двадцать лет назад.

Данте делает подсчеты в уме:

– Ты разыскивал Хавьера десять лет?

– Около того. Куда только не наездился. – Беру допивает кувшин с вином и заказывает еще один. – В Париже никто не знал, кто он такой и где он жил до того, как перебрался к Аннабель. Хавьер продавал в основном студентам, и у него было все, легкое и тяжелое. Иногда он принимал оплату натурой, и я даже узнал, что с ним трахалась Вероника. Тем временем мне удалось отправить его отпечатки в разные европейские базы данных, и в конце концов мы получили ответ. Из Италии.

Данте чувствует, как столбик его внутреннего термометра поднимается все выше. Ему стоит немалых усилий изображать невозмутимость перед этим человеком.

– Он был итальянцем?

– Да, дружище. Как выяснилось, его настоящее имя – Мануэле Россетти. И когда я понял, кто он, я начал подумывать, что, возможно, несчастный случай не был несчастным случаем. Послушай, что это за фрукт… – Беру сверяется с тетрадью. – Итак… Отец неизвестен, мать-потаскуха погибла в автомобильной аварии, когда ему было всего пять лет. Россетти сидел на заднем сиденье и чудом уцелел. Другой родни у него не было, и в итоге его приютил дядя по матери, полубомж, который захватил заброшку в Риме рядом с шоссе.

– Ты так говоришь, будто видел ее своими глазами, – отмечает Данте.

Беру кивает, высасывая пад-тай прямо из тарелки.

– Дядя уже умер от рака, в его лачуге жили двое цыган, но я нашел тех, кто его знал. Племянника он не поколачивал, но и не следил за ним, и в школу мальчик почти не ходил. Россетти начал обносить окрестные дома.

– Когда его поймали?

– В четырнадцать лет. Он шарил в буфете какой-то виллы, хозяин его застукал, и парень размозжил ему голову. Его арестовали и дали ему десять лет. Я разговаривал с одним из сотрудников колонии для несовершеннолетних, и тот сказал, что Россетти никогда не мучила совесть за содеянное. Он изображал раскаяние, но на самом деле ему было наплевать.

– А как он вел себя в колонии?

– Умел заводить полезных друзей, хотя и презирал их. Очень головастый, читал по книге в день, изучал языки… – (Официантка подает на стол второй кувшин вина.) – По мнению педагогов, при желании он мог бы стать ученым, но ему было наплевать на экзамены и тому подобное. После совершеннолетия его перевели на остаток срока в тюрьму для взрослых с облегченным режимом, практически пансион. Там содержались только cols blancs, сечешь? Те, кто занимается махинациями с деньгами и у кого их достаточно, чтобы вскоре выйти. Например, лечь на лечение в какую-нибудь клинику.

– Да. Мы называем их так же – белыми воротничками.

– Россетти отлично поладил с этими людьми, стал их лучшим другом. Если им было что-то нужно, он это доставал, объяснял, как все устроено за решеткой, добывал им наркоту и все необходимое, а они давали ему деньги, относились к нему как к талисману, рассказывали немного о своих уловках, доверяли. Еще одна психиатрическая экспертиза… погоди, сейчас прочитаю… «Хитрый и склонный притворяться, чтобы угодить собеседнику, а затем воспользоваться этим». А еще психиатр говорил, что Россетти «скрывает презрение к тем, кто имеет больше его, и считает их всего лишь паразитами, которым незаслуженно повезло». Он только прикидывался их лучшим другом. Ну как тебе?

– Типичный индивидуум с антисоциальным расстройством личности, – заключает Данте.

– Я бы назвал его выродком, но у тебя образование получше. В общем, в двадцать лет Россетти перевели в полусвободный режим, и он жил в приюте, пока итальянская полиция не заподозрила, что он кидает стариков на деньги, выдавая себя за банкира. Затем он скрылся, и больше его не видели.

– Вот для чего он снюхался с белыми воротничками – чтобы сойти за бизнесмена, – говорит Данте, гася «Голуаз» без фильтра. Ему нравились «Капорал»[64], но их больше не выпускают. – Настоящий вампир.

– Loucette, солитер. Так прозвал его не я, а его товарищи по колонии. Кто-то понял, из какого он теста. Ну так вот… перед арестом он сбежал, и больше его никто не видел до тех пор, пока четыре года спустя он не объявился здесь, в Париже, в доме Аннабель Буше.

– И никто не догадался, что Солитер не испанец?

Беру стреляет у него сигарету, и Данте дает ему прикурить.

– Вообще-то, курить мне нельзя, доктор накостылял бы, если б узнал. Так что я говорил?

– Я спросил…

– …не раскусил ли его кто. Видимо, нет. Он поселился у Аннабель и использовал ее квартиру как склад для товара, а с другими встречался только для того, чтобы продать им дозу. Никаких групповых сборищ. У меня есть только вот эта фотография, довольно старая… Еще с тех времен, когда его посадили.

Беру достает выцветший факс, лежавший между страниц тетради, и протягивает его Данте. Солитер – всклокоченный черноволосый подросток с большим шрамом на лбу, перебитым носом, скошенным подбородком и ушами, похожими на пельмени. Он похож на бывалого боксера в миниатюре.

– С тех пор он, наверное, изменился, – говорит Данте.

– В Париже он носил бороду и длинные волосы, как у хиппи. Но нос все еще был таким. Я составил его описание. – Беру снова облизывает палец и принимается листать им тетрадь. Данте мысленно подыскивает предлог, чтобы не пожимать ему руку при прощании. – «Рост примерно метр восемьдесят, перебитый нос, черные волосы», – зачитывает Беру.

– У тебя нет фотографий его поддельных документов? Или снимка паспорта, сделанного на границе?

– Нет. Тридцать лет назад не все делалось на компьютере… Мне пришлось потрудиться,