Актер - Крис Макдональд

друга по плечам; отражаясь от сводчатого потолка, хлопки и хохот усиливались и разносились по всему залу. Все трое были рослые, под два метра, крепкие и подтянутые, как спортсмены. Рядом с ними я, восемнадцатилетний щуплый паренек с намеком на щетину, которая росла как-то спорадически, по ей одной ведомым законам, ощущал себя восьмилеткой. Один из них был ирландцем, его певучие интонации четко выделялись в общем гуле. Когда он повернулся и, выгнув бровь, скользнул по мне взглядом, я оторопел, почти испугался его красоты. Бутылочно-зеленые глаза, густые черные волосы, отливающие синевой, подбородок как у мужиков на обложках любовных романов и обаятельная улыбка, которая привела меня в щенячий восторг. По косым взглядам девчонок, да и некоторых парней тоже, было видно, что на всех он действует одинаково.

Заметив, что я продолжаю пялиться, он протянул могучую ладонь.

– Патрик Моран, – представился он тоном знаменитости, которая в представлении не нуждается.

Я промямлил свое имя. Патрик обнял меня за плечи и ослепительно улыбнулся.

– Адам, – повторил он, не вполне понимая, как себя вести. – Рад познакомиться. Это будут легендарные три года!

Он отпустил меня и отвернулся к своим.

Я занял свободный пятачок и начал разглядывать окружающих в надежде найти среди них того, кто не чувствует себя как дома в этих стенах, где я со своим отросшим ежиком, прыщами и бледной кожей выделялся, как стая белых ворон, но тут, ровно в девять, двери распахнулись и в зал вошел Джонатан, и все, студенты и педагоги, невольно распрямились. Когда он встал сбоку от сцены, директриса похлопала в ладоши и взяла слово.

– Вы – преемники богатого наследия, – начала она, и ее совиное лицо озарилось улыбкой. – Дандер, Миккельсен, – перечислила она основателей училища, – Гротовский, Страсберг и сам великий Станиславский.

Мои однокурсники понимающе кивали.

– «Оскар», BAFTA, премия Лоренса Оливье, все статуэтки и лавры, которыми нас манит киноиндустрия, когда-то принадлежали людям, выступавшим на сцене у меня за спиной.

Джонатан подпер висок большим пальцем и закатил глаза. Слушать одно и то же каждый год ему было неинтересно. Хотя Агги занимала пост директора, а он – заведующего кафедры актерского мастерства, для внешнего мира Джонатан был синонимом Консерватории – педагогом, ради которого сюда шли учиться, и никто не ожидал от него расшаркиваний.

– Но нам не нужны титулы и награды, – продолжала Агги. – Нам нужна правда. Достоверная игра, лишенная притворства, – чистейшая форма художественной выразительности. Нам неважно, кто вы, и что умеете, и сколько раз вас называли талантливыми. Мы выбрали вас, потому что верим: если вы посвятите себя методологии школы, то сумеете достичь правды. – Выдержав театральную паузу, она повернулась к Джонатану, который все еще изучал потолок. – Что-нибудь добавите?

Джонатан выпрямился. С того момента, как он вошел, я мечтал, чтобы он взглянул на меня, но он продолжал смотреть прямо перед собой. Он втянул ноздрями воздух, и мы затаили дыхание, готовые внимать каждому слову, но он лишь закрыл глаза и едва заметно мотнул головой: нет. Агги снова похлопала и перешла к организационной части, а Джонатан выскользнул из зала так же, как вошел.

Я проводил его взглядом, чувствуя себя обделенным. Я-то думал, что на вступительных испытаниях Джонатан увидел во мне нечто особенное и теперь, заметив меня, оживится, обнимет за плечи и введет в Церковь, где под его чутким руководством начнется мой путь к светлому будущему. Но я не был особенным. В зале нас было человек двадцать, и я оказался самым заурядным, самым невзрачным из всей двадцать восьмой группы.

Рядом кто-то захихикал. Я поднял глаза и увидел знакомое лицо, гнездо каштановых кудрей и лукавую улыбку. Нина. Я открыл было рот, но она поджала губы: Агги еще не закончила говорить. Нина терпеть не могла попадать в неприятности. Мы стояли рядом, пока директриса тараторила, и не понимали ни слова, потому что обоих распирало от радости.

С Ниной я познакомился на прослушивании. Меня отвели в закуток в одном из боковых коридоров Церкви, где подковой стояли пластиковые стулья; Нина сидела на одном из них, закрыв глаза и шумно дыша через нос. Я устроился напротив и невольно начал на нее поглядывать. С виду моя ровесница, лицо сердечком, круглые щеки в веснушках. Ее маленькая грудь вздымалась на вдохе, а руки слегка подрагивали, но в остальном она сидела совершенно неподвижно.

Поэтому я не выдержал и рассмеялся, когда она ни с того ни с сего высунула язык и зашипела, как огнедышащий дракон. Услышав мой смех, она распахнула глаза.

– Вот черт! – сказала она, заливаясь краской. – Извини, пожалуйста!

– Нет-нет, это я… Прости, не удержался.

Она искоса глянула на меня и, кажется, увидела что-то, чего я сам о себе не подозревал. Я опустил голову, а потом повторил ее огнедышащего дракона. Она фыркнула от смеха.

– Ладно, согласна. Со стороны и правда смотрится нелепо.

– Подумал, что стоит уравнять счет.

Нина шла после меня, но приехала на прослушивание за час до назначенного времени. Заметив, что я тоже нервничаю, она за оставшиеся десять минут показала мне остальные упражнения. Мы пели гаммы, зажав нос, жевали воображаемые ириски и водили языком по полости рта, словно что-то застряло между зубов.

Нина все это умела, потому что с детства мечтала стать актрисой. Ее родители, Томми и Лив, рассказывали, как она строила сцену из диванных подушек, вешала покрывало вместо занавеса и ставила для них сценки из «Бруксайда» и «Улицы Коронации»[2], а после того как в четыре года побывала в театральной студии, каждый день упрашивала отвести ее куда-нибудь еще. Родители Нины перечитали на парковках спорткомплексов и досуговых центров тонны романов, пока их дочь не перепробовала все танцевальные, вокальные и театральные кружки юго-восточного пригорода Лондона.

Когда настала моя очередь, Нина взяла меня за руки, посмотрела в глаза и сказала: «Ни пуха ни пера, бро». Я влетел в аудиторию, полный решимости поступить в Консерваторию, чтобы общаться с людьми вроде Нины; вся моя любовь к театру в тот момент укатилась куда-то на задний план. Но встреча с Джонатаном ошеломила меня, и за попытками понять, как мне удалось выдать лучшее представление за всю свою жизнь, я совсем забыл вернуться в закуток со стульями, попрощаться с Ниной и пожелать ей удачи. Впрочем, она справилась и без моих пожеланий.

В тот первый день в заключение своей речи Агги подчеркнула важность совместной работы. В следующие три года, сказала она, вы станете лучшими друзьями, а ваша группа будет вам ближе семьи. На этих словах Нина тихонько сжала мне локоть.