Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин

Но и тогда он не думал о своей смерти, да и презирал желторотых неврастеников из СМЕРШа, чуть что хватавшихся за кобуру и размахивавших над головой вороненым пистолетом. «Говноеды, им фриц-то никогда в лицо не дышал!» – мог, разнервничавшись от воспоминаний, совершенно запросто сказать жене, рассчитывая, что уж она-то точно поймет, о чем он.

Однажды ночью под Зубцовом испанец повалил немецкого офицера в сугроб и, зажав ему рот рукой, ждал, когда мимо проедет патруль полевой жандармерии. За это время немецкий «язык» откусил и проглотил его мизинец – но дон Балтасар не разжал руки: он дал клятву Сталину, а это ведь было не просто так!

Когда закончилась война, дон Балтасар привез из Берлина не трофейную галантерею, не аккордеон и не чужое постельное бельишко, а «люгер-парабеллум» с десятком обойм. И как только жена уходила по воскресеньям за покупками, он доставал из столового ящичка фибровый бокс и смазывал пистолет солидолом.

С каких это забот он так рьяно лакировал опасную машинку? Чего ж он боялся, этот непробиваемый дон Балтасар?

Он знал, что рано или поздно кому-то точно понадобится его старая жизнь. Он никому об этом не говорил. Разве разок-другой жене с пояснением что «это» будет, потому что «это» долг дьяволу. А жена понимающе кивала:

– Ну да. Блэкстон?

– Блэкстон, – кивал он.

Вот почему в тот день терзаемый предчувствиями испанец обозревал Арбат, вспоминая 1937-й, Валенсию и того Блэкстона, что оборачивался на него со старого фото и знал большой секрет Балтасара.

Глава 3

Жестокая музыка

1937 год. Валенсия.

Отель «Метрополь», Calle Xativa, 23

1

Теплым вечером у парадного подъезда отеля, у того места, где находился пост пулеметной роты и невысокая баррикада из мешков с песком, стояли «доджи», «форды», «испаносюизы». Двери авто были нараспашку. Высунув ноги на мостовую, в них сидели и лежали загорелые, спортивного вида блондины в военной форме. Все эти шоферы были не испанцы.

Они частенько скучали, ожидая появления строгих боссов, которые уезжали с ними в ночь и возвращались уже под утро. Охрипшие, потные, в состоянии психического надрыва, начальники влетали в «Метрополь», и настороженный портье с колючими глазами услужливо вызывал лифт.

Это была не тихая гавань для туристов и не «кусочек старой Испании перед ареной для корриды», как пишут иной раз в теперешних бедекерах. Тут каждую секунду морзянка молилась красной Москве, заклиная прислать оружие, инструкции и новых бойцов видимых и невидимых фронтов. Отель был советским посольством.

Именно в его дверях и появился плечистый тип, сильно смахивавший на Роберта Тейлора[22], но этот статный мужчина был из Москвы. Плечистый портье у стойки слева от лифта тут же набычился, гостя окружили перепоясанные пулеметными лентами охранники-сербы, но вышедший из лифта Наум Эйснер разрядил тревогу, радостно крикнув:

– Александр Михайлович! Ну наконец-то! Так вас тут все ждали! Хорошо доехали?

Они обнялись, потом Эйснер сказал сербам:

– Возьмите чемоданы, несите их на седьмой этаж. А мы поедем лифтом.

На пороге номера, поблагодарив Эйснера и провожатых, Соколов закрыл дверь и выглянул в окно: широкий проспект вправо уходил к вокзалу. Напротив фасада краснела кирпичная арена для корриды.

Он принял душ, побрился и решил в день приезда не навещать посла, уединился у себя в номере. Ему было приятно, что начался дождь и штормовой ветер уютно свистел за окном. Блаженно распластавшись на широкой кровати, он погрузился в глубокую дрему. Однако скрипнули половицы, насторожив жильца. Он потянулся к кобуре на тумбочке…

Но половицы могут скрипеть и сами по себе, а не только оттого, что кто-то проник в комнату. Разве что призраки.

Скрип сбил к черту весь сон, и начался невроз последней недели: Соколов вспомнил, как очутился в Испании.

Эта история могла его погубить.

Все должно было пойти совершенно иначе. Но…

2

Когда он с семьей вышел из поезда на Белорусском вокзале и служебный «паккард» полетел по улице Горького, Соколов наслаждался тем, что всюду слышалась русская речь. Трепет алых шелковых знамен на площади Маяковского заставил его выпрямиться и прошептать: «Это великий момент! Это даже сильнее, чем я представлял!» Навстречу автомобилю из центра Москвы летел огромный аэроплан «Климент Ворошилов». Он закрывал полнеба, а рядом с каждым его крылом парили по два истребителя. Из всех громкоговорителей на столбах неслось: «Здравствуй, страна героев, страна мечтателей, страна ученых!»

О переполнявших его чувствах Соколов разоткровенничался в Центральном аппарате с начальником главка Слуцким:

– Я не встречал в Европе такой яркой энергии. Она пульсирует всюду. Кажется, что это особая субстанция, которую можно ощутить только горячим сердцем. Даже асфальт тут пахнет пряным кипарисом.

В тот момент Соколов считал, что навсегда возвратился в Москву. Он больше не хотел опасных командировок, предпочитая обживать столичную квартиру и обставлять кабинет на Лубянке. Теперь мечталось о семейном счастье, покое, скучной жизни и переводе в транспортное или экономическое управление. Об этом он прямо и сказал Слуцкому, попросив понять его и уважить…

Тот с добродушной улыбкой кивнул и передал ключ от архива секретных текущих документов. Но, когда Соколов уже решил уходить, вдруг сказал:

– Ты сам видишь: страна расправила могучие крылья. Раздавить нас не получилось. Сегодня я думаю, что всех нас придумали великие художники эпохи Возрождения. Они дали нам мускульную энергию и научили широте мысли. Иначе бы и не получился наш могучий СССР. Послезавтра приходи в Дом культуры «Динамо», там состоится бал для сотрудников. Мы будем отмечать наше Первое мая.

– А кто это «мы»? – поинтересовался Соколов.

– Мы – это красная лейб-гвардия и ты в том числе. Теперь все будет так, как и должно быть у аристократии нового мира. Мы тем заносчивым типам, что в Европе, ни в чем не уступим. В нас клокочет нарождающийся космос, новая кровь зари человечества. И это всерьез и надолго. Это даже навсегда, Сашка!

Бал, о котором говорил Слуцкий, оказался достойным Вены или Парижа. Тут были все приметы светского раута: вечерние платья, смокинги, джаз, светские львы и светские львицы, «Абрау-Дюрсо» и черная икра.

Подвешенный под потолком шар со множеством зеркальных призм вращался в лучах мощного прожектора, отбрасывая блики. Они создавали гипнотический эффект падающего снега. А по стенам скользил сияющий трафарет «СССР».

В какой-то момент из толпы танцующих вышел Семенов – старый знакомый из жестких операций.

Они никогда не были близки, но за бокалом шампанского тот вдруг, разоткровенничавшись,