Искатель, 2010 № 09 - Журнал «Искатель»

его многолетней привычкой. Но после гибели Антеуса Муна «умерла» и Вёльва — золотой перстень с алмазной печаткой, доставшийся ему от отца... то есть от Муна, вселившегося в его отца... или все-таки от отца, но с мозгами Антеуса Муна... а черт его разберет теперь, от кого именно! Как бы то ни было, но раньше кольцо имело способность в ответ на произнесенную его владельцем кодовую фразу выдавать нечто похожее на рифмованное предсказание. Правда, обыкновенно столь туманного характера, что потом трудно было определить, сбылось оно или нет. Кроме того, аль Рашид всегда относился к Вёльве как к любопытной электронной игрушке... хотя советами ее все же не пренебрегал. Ну, стучат же иные, чуть что, по дереву. Или через левое плечо плюются. Видно, обставлять свою жизнь ритуалами и разного рода условностями — в природе человека. К тому же за прошедшие двадцать семь с лишним лет перстень намертво врос в палец, так что расстаться с ним он не мог при всем желании. Во всяком случае, без медицинского вмешательства.

После разрушения корпорации «УМ МУНА» и смерти ее хозяина аль Рашид несколько раз пытался воспользоваться кольцом, но Вёльва молчала. Поэтому и на сей раз без всякой надежды на успех, а скорее выполняя некий суеверный ритуал, он поднес к губам безымянный палец левой руки и произнес: «Ну, старая, гадай!»

Совершенно неожиданно бриллиант затеплился неярким голубым светом, а тихий старушечий голос запричитал плаксиво:

Звезды пали градом с небосвода —

Се в пути уже суровый мститель,

Шаг он правит в сторону восхода,

В счастия и радости обитель...

Ошарашенно уставившись на кольцо, аль Рашид некоторое время пребывал в прострации. Как и отчего случилось, что оно вдруг вновь ожило? Что это могло означать? Но вскоре на смену удивлению стало приходить некоторое раздражение, ибо Вёльва, как всегда, исхитрилась выдать некую маловразумительную ахинею. «Ну и при чем здесь все эти звезды, мстители и обители счастья? — недоумевал аль Рашид. — Как прикажете это понимать?» Впрочем, по здравом размышлении он решил, что грех жаловаться на старушку — ожила и слава Богу!

Вновь обретенная — пускай и весьма относительная — свобода действий, которую предоставлял новый статус нунция-дознавателя Священной Конгрегации Веры, не могла его не радовать. Объем полномочий тоже был достаточно впечатляющим — практически во все церковные общины, так или иначе затронутые необъяснимыми «инфернальными явлениями», Капитул Конгрегации разослал соответствующие предписания: не чинить препятствий и оказывать всемерную поддержку. Для иных, непредвиденных, ситуаций у него имелся видеорескрипт самого Генерала-хранителя — при необходимости нарком Ассура всегда мог «выплюнуть» голографическую каплю, и миниатюрная фигурка шефа с готовностью подтвердила бы любому усомнившемуся должностному лицу статус нунция. Ну уж, а на самый крайний случай — пресловутая индульгенция алмазной грани.

Между тем пора было определяться, откуда начинать расследование. Интуиция, о которой он столь самоуверенно вещал отцу Скимену, ничего ему не подсказывала. Поэтому Ассур, положившись на волю слепого случая, просто развернул свиток с перечнем «зараженных» обителей, закрыл глаза и ткнул пальцем в его середину. Лететь выпало не слишком далеко — на Крит.

В аэропорту Ираклиона его встретили знойная духота и представитель местного горкома СКВ, назвавшийся братом Поллюциусом, — толстенький, невысокого роста человечек с каким-то сероватым лицом, изъяснявшийся такой торопливой и восторженной скороговоркой, что нужно было постоянно и напряженно прислушиваться, дабы понять, о чем он толкует. К тому же он имел пренеприятную привычку по нескольку раз повторять почти каждое слово.

— Слава Господу, слава Господу, вы приехали! — радостно суетился он, подхватывая багаж Ассура. — Оно и чудесно, и чудесно! А мы-то, мы-то измаялись... Вещички-то оставьте! Я уж сам, я уж сам приберу.

По дороге в гостиницу аль Рашид размышлял о своих дальнейших действиях, тщетно ломая голову над Вёльвиной абракадаброй, а брат Поллюциус непрерывно тараторил, показывая нунцию местные достопримечательности. В частности, он с гордостью обратил его внимание на мемориальные остатки бетонной стены, что некогда делила Ираклион, да и весь остров, на исламскую и христианскую зоны. После Третьей Мировой или Семилетней войны, пояснил он, которая последовала за Потопом и Великим переселением народов, часть Крита, в том числе и столица, были поделены по признаку вероисповедания, ибо на остове обосновались большие массы мусульман-шиитов, в основном — исмаилитского толка. Само собой, немедленно стали возникать межрелигиозные конфликты, очень скоро переросшие в войну на взаимное истребление, длившуюся не менее десяти лет, пока вмешательство ООН не разделило враждующие стороны глухой бетонной стеной и внушительным корпусом миротворцев. Изменения произошли только после VI Вселенского Собора и принятия Тройственной Унии — да пребудет она вовеки! — когда монотеисты слились наконец в единую братскую семью народов, а разделявшие их дотоле стены вражды и непонимания рухнули. И в самом деле, рассуждал Поллюциус, как мы могли опрежь не видеть очевидного? Закрывать глаза на тот факт, что всегда испокон веков поклонялись одному Богу? Что все три религии — иудаизм, христианство, ислам — возросли из общего святого источника и суть благоуханные побеги единого сладостного корня? Ну ладно, буддисты там всякие... Правда, они вон тоже сколь уж лет муссируют тему причисления буддизма к монотеистическим верованиям, а ихний Далай-лама даже лоббирует вопрос о присоединении к Унии. «Но если вам угодно слышать мое мнение, — продолжал трещать неугомонный горкомовец, — так вот что, вот что я вам отвечу: нечего, нечего им делать в лоне Матери нашей Вселенской Церкви! Потому как другому они Богу поклоняются, другому — не нашенскому, а совсем даже... не пойми какому!»

За прозрачным куполом неспешно скользящего почти над самым дорожным покрытием аэротакса проплывал пыльный, будто оплавленный солнечным жаром и похожий на подрагивающий мираж город; зеркальные витрины магазинов переливались тусклыми радужными цветами, белые стены одинаково безликих домов не скрывали и намека на тень или прохладу, а почти безлюдные в этот час улицы, казалось, задыхались в знойном удушливом мареве.

При приближении к центру пустынный и монотонный пейзаж стали нарушать немногочисленные группы полураздетых граждан в шортах и красочных гавайских рубахах — вероятно, туристов; по двое, по трое они крутились в основном под тентами разнокалиберных кафе, ресторанчиков и сувенирных лавок; пробегающие за стеклом аэротакса здания стали ниже, фасады их приобрели более темный и благородный оттенок; красные черепичные крыши приятно гармонировали с пронзительной синевой неба и изумрудной зеленью эвкалиптов; лишь дрожание раскаленного воздуха, не нарушаемое и малейшим током ветра, да пыль, тончайшим слоем покрывающая все окрест, несколько портили впечатление.

Когда аэротакс миновал довольно большую площадь, застроенную