Искатель, 2012 № 10 - Журнал «Искатель»

вечеру, сломавшему ее жизнь. Она выложит Олегу только сухие факты, но он должен ее понять. У этого парня очень добрые глаза.

Заметив, что Олег вынул диктофон, Саблина согласно кивнула:

— Да, конечно. Стоит все записать. Будет много фактов, фамилий, дат... Все началось пятого ноября восьмидесятого года. У нас на работе был праздничный вечер. Я со своим другом сбежала с концерта. Мы заранее с ним договорились...

Люба говорила четко, спокойно, но где-то в глубине сознания мелькали совсем другие картинки. Вспоминалось то, что было за год до этого вечера.

«...Я воспитывалась в интеллигентной семье. Мама работала в детском издательстве, а отец был кандидатом наук и писал исторические монографии.

Школу заканчивала чуть ли не круглой отличницей. Я не была умнее других. Просто мне не хотелось отвлекаться от учебы. Я не понимала, зачем все стремятся на танцы или собираются у кого-нибудь на квартире и слушают громких «битлов». Тем более было непонятно, зачем поздними вечерами уходить с мальчиками в дальний парк, прятаться, целоваться.

Тогда я вообще считала, что целоваться можно только с будущим мужем. И только в день свадьбы или, в крайнем случае, накануне. А жених, думала я, появится в нужное время сам собой.

И еще я считала, что поцелуй — это верх близости между мужчиной и женщиной. Понятно, что детей не в капусте находят, но я думала... Да ничего я тогда об этом не думала! Не знала и знать не очень хотела. Просто жила, училась, готовилась в институт.

Первая трагедия в жизни — я провалилась в МГУ.

Весь август я проплакала. В сентябре родители отправили меня в Крым лечить нервишки, а в октябре я уже пошла работать.

Отец по знакомству устроил меня в архив на Пироговке. Место было относительно престижным — не завод, не магазин, не домоуправление. Огромный комплекс из нескольких государственных архивов и Главное управление. Здесь бывали и аспиранты, и академики — солидная публика. Здесь пахло вековой пылью и витали тени предков.

Однако коллектив был на три четверти женский, и потенциальных женихов опекали плотно.

Моей подружкой стала Маринка, библиотекарь Главка. Сотрудники столько читали на работе, что к ней почти никто не заходил.

Мы болтали обо всем на свете... Однажды Маринка сообщила, что познакомилась с хорошим парнем по имени Диего: «Нормальное имя. Он просто иностранец. Из Колумбии. У них все не как у нас. В магазинах все есть, и они знают двадцать три способа поцелуев. Точно! Диего меня научил самому страстному. Он у них называется «мурмурале». Хочешь научу?»

Через неделю Диего провел с Маринкой еще несколько уроков колумбийской любви. Потом их отношения углубились...

Каждую свою встречу с Диего Маринка описывала мне в мельчайших подробностях. Как-то приволокла импортный журнал с фоторгафиями барельефов из индийских храмов. Это было наглядное пособие для моего обучения.

Странно, но слушать Маринкины рассказы мне не было противно. Возможно, подкупала ее бесхитростность, наивность... Сначала мне было интересно, потом очень интересно. Я вдруг начала представлять себя на ее месте, и тогда приятно кружилась голова, а по всему телу разливалось сладкое томление.

Я долго не решалась пойти вместе с Маринкой и познакомиться с другом Диего, которого тот готов был представить в любой момент. Меня останавливало только то, что они были иностранцы. Отец с детства учил меня бояться «не наших» людей. Половина из них шпионы, а остальные — их пособники. Я даже спросила об этом Маринку, но та отшутилась: «Диего — шпион? Он не шпион, а бандит. Ты знаешь, что он вчера со мной проделывал? Вот, слушай...»

Я уже решилась на встречу с другом Диего, но за хорошую комсомольскую работу мне вдруг предложили срочно поехать в братскую тогда еще Польшу. Там я в первый раз влюбилась.

Вадим был молодой горкомовский работник. Красив, умен, жизнерадостен. На всех встречах с местными он провозглашал грузинские тосты, а завершал застолье выученной в первый же день польской песенкой-здравницей:

Сто лят, сто лят Hex жие, жие нам... А хто з нами не выпие, Hex го Перун чашне!

Песенка была длиннее, но запомнились только начало и конец. Переводилось это смешно и просто: «Давайте жить сто лет. А кто с нами не будет пить, пусть того Перун поразит громом и молнией».

С каждым днем он мне нравился все больше. В последний вечер группа гуляла по Варшаве. Вадим взял меня за руку, мы отстали и затерялись в городском парке... Теперь я понимаю, что была тогда первой, кто попался ему под руку. Но все было прекрасно, как в волшебном сне. В безлюдном парке мы нашли самое глухое место: скамейка пряталась в зарослях высокого кустарника, а до ближайшего фонаря было не менее ста метров.

Маринкины рассказы подготовили меня ко всему. Я знала, что будет делать Вадим, ждала и хотела этого.

Сначала он долго шептал мне ласковые слова, потом его губы прикоснулись к моей щеке, а правая рука проскользнула под плащ.

Странно, что через двадцать с лишним лет я помню эти прикосновения так реально... Есть вещи, которые невозможно повторить. Вадим до конца моих дней будет первым, кто меня поцеловал, первым, кто дотронулся до моей груди. Он мог бы и вообще быть моим первым мужчиной. В ту ночь я была готова отдать ему всю себя, но помешал вдруг вынырнувший из темноты человек в смешной форме варшавского полицейского. Его фонарик скользнул по Вадиму и остановился на мне. Из нескольких произнесенных по-польски фраз я поняла, что он потребовал мои документы. Я до сих пор помню этот ехидный голос. Он принял меня за проститутку. Вадим его интересовал мало, а задержанная в борьбе за нравственность девочка могла пригодиться. Для галочки в отчетах или для других целей.

Я окончательно влюбилась в