Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин

как в царские времена. Основным аргументом за такое нововведение было создание новых рабочих мест в труднодоступных регионах России и улучшение демографической обстановки. По мнению участников полемики, от них, как от осужденных, было бы гораздо больше толка и пользы в глухой тайге, на крайнем севере или в самых дальних поселениях при ограниченной свободе, как в ссылке, чем в лагерном заточении. Мечты о воле даже в максимально суженном виде витали в умах сроковых тяжеловесов, как мотыльки вокруг горящей лампочки в темноте.

Конец апреля и начало мая на Тамбовщине выдались холодными в 2016 году. В бараках уже давно отключили отопление для экономии государственных средств, поэтому спать приходилось в термобелье, накрываясь одеялом с головой. Появились чихающие и кашляющие по ночам. Для поднятия уровня иммунитета зэки активно пили чай с медом и имбирем — по крайней мере те, кто мог себе это позволить, а бедолаги заваривали хвою и какие-то еще травки из собственных запасов.

Четвертого мая Грише вернули его закрытое письмо в местный суд с ходатайством об условно-досрочном освобождении, которое он отправлял еще с карантина тринадцатого апреля, из-за отсутствия марок на конверте. В ИК-3 межведомственная почта отправлялась бесплатно, а на семерке требовали почтовые марки на сорок пять рублей. Пришлось обменять у дневального на пачку сигарет и отправить конверт снова. Из-за этого, как думал тогда Григорий, он потерял почти месяц свободы.

Ушастый держал слово и регулярно давал Грише возможность звонить по сотовому и пользоваться интернетом. Он даже разрешил оставить этот номер Сереже Переверзеву, который продолжал с удовольствием общаться с Григорием из трешки. Он рассказал, что ни Константиныча, ни Яковлева — Матрешку — суд не отпустил по УДО и восьмидесятой; что у Моти — Матвея Жмурина — дела совсем плохи: его крепят еще сильнее, из ШИЗО практически не вылезает, спит на пальме — втором ярусе кровати — и подумывает об отъезде на семерку.

Естественно, Тополев практически ежедневно созванивался с родными и Ларисой. Наталья и Богдан в первых числах перевели на карту Чувилевой очередной транш за май, и теперь она могла приехать к нему на краткосрочное свидание не с пустыми руками. Подходил срок выплаты основной суммы за комфортное проживание, и Гриша решился на разговор с Наташей.

— Натуля! — начал он после обыденных фраз «Как дела?» и «Что нового?». — Спасибо огромное за тринадцать тысяч! Все получил и снова не останусь голодным. Спасибо!

— Не за что, Гришенька! — ласково ответила тетя. — Мы с Бадиком делаем все, что делала бы для тебя твоя покойная мама. Ты для нас — наследство после нее, и мы, как можем, тебе помогаем.

— Я это очень ценю и благодарен вам! И как часть вашего наследства хочу обратиться за помощью…

— У меня денег нет! — прервала его Наталья, практически взвизгнув в трубку. — Ты знаешь: у меня все деньги в деле, и вытащить я их не могу!

— Ну, на «нет» и суда нет! — стараясь быть веселым и задорным, ответил Гриша и быстро распрощался.

Пришлось переходить к плану Б и просить денег у Ларисы. Он позвонил ей и рассказал все как есть, без придумки и нагнетания паники.

— В общем, для того чтобы дальше нормально сидеть и иметь возможность досрочного освобождения, мне нужно найти еще девяносто тысяч рублей, — заключил Григорий. — У родных я просил, но мне отказали, так что давай вместе думать, где их брать.

— Я прекрасно понимаю твое состояние, — взволнованно отреагировала на услышанное Чувилева. — Ты уже согласился, слово свое дал, и поэтому обратной дороги уже нет. Если мы не заплатим, то будет очень плохо. Правильно я понимаю?

— Ну ты же умница у меня! — поддержал ее Гриша, услышав испуг в ее голосе. — Все понимаешь в тюремной специфике!

— Конечно! Зря я, что ли, три года в колонии общего режима в Туле отработала на заре своей служебной карьеры?

— Ты взять в долг у кого-нибудь из знакомых можешь? — продолжил тему денег Гриша. — Хотя бы на пару месяцев! Я уверен, что смогу уболтать родственников и мы все вернем.

— Не смогу, — недолго подумав, ответила Лариса. — У меня точно таких денег нет, кредиты мне не дают из-за ипотеки непогашенной… Да и знакомых у меня богатых нет, чтобы большую сумму сразу выложить.

— Слушай! — вдруг осенило Тополева. — Позвони, пожалуйста, Аладдину и попроси у него. У него точно есть, и он мне точно даст! Я в этом уверен. Мне неудобно отсюда на такие темы с ним говорить, поэтому, пожалуйста, поговори с ним ты!

— Хорошо! — согласилась Лариса и даже как-то немного успокоилась. — Сегодня же поговорю.

Пятого мая Валентин вывел Тополева на промку в ПТУ. Гриша по научению своего нового знакомого и завхоза профтехучилища при ЛИУ-7 написал заявление о приеме и был зачислен на курс швейного мастерства. Валя провернул эту операцию так ювелирно быстро и тайно, что никто даже не успел сообразить, что произошло: ни Ушастый, ни оперативники. Когда приказ на зачисление был подписан начальником колонии, рыпаться им было уже бесполезно: оставалось только наблюдать и издали контролировать.

Выход на учебу давал Григорию многое. Во-первых, он получил возможность попасть в промышленную часть зоны, во-вторых, это сильно увеличило его круг общения и, соответственно, получение новой информации и альтернативной активистам первого отряда точки зрения на происходящие в лагере, а в-третьих, намного ускорило ход времени, ведь он уже начал грустить от безделья и тоски. Гриша с Валентином они уходили из отряда в восемь утра, в девять начинались занятия, а в двенадцать Гриша уже возвращался в барак и шел вместе со всеми на обед. Конечно, Валя устроил Григорию подробную экскурсию по цехам промки и познакомил с большинством бугров. Эти знакомства позволили договориться о пошиве новых удобных ботинок и арестантской робы из натурального хлопка.

Дело в том, что положняковая одежда, выдаваемая в лагере, сделана из голимой синтетики и частенько не совпадает с размером хозяина. Штаны с дешевыми пуговицами на ремне и гульфике, которые через месяц ношения раскрашиваются в песок или вовсе отваливаются, застегиваются с трудом и становятся основным задерживающим фактором при одевании. К форменной куртке тоже были нарекания по тем же пуговицам и неудобно расположенным карманам. Апогеем всего были тюремные берцы крайне низкого качества, которые разваливались на части после трех месяцев ношения. Именно поэтому те, кто мог, заказывали себе пошив одежды на швейке, а обувь — у местного скорняка. Продукция получалась высшего качества и за очень небольшие деньги. Так, пара обуви стоила от тысячи трехсот до двух с половиной тысяч рублей в зависимости от того, летняя она или зимняя, натуральная там кожа или кожзам, а роба — от тысячи, если без молнии,