Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

на спину длинный конец своего красного колпака. Лицо у него оказалось худое, изможденное – как и положено существу манкому, призрачному, – а глаза голубые до полной прозрачности. Лихо окинул взглядом всю невеликую фигуру Колокольного мужичка, без особого удивления обнаружив на ногах у него востроносые «басурманские» туфли.

Колокольный Ман известен своей обидчивостью, весьма дурной натурой и мстительностью. А также – силой и скоростью. Такой без труда раскроит головы и дюжине неосторожных молодцев, что уж говорить о нескольких девчонках.

– Чего надось? – грубо спросил мертвец, игнорируя ритуальную форму приветствия. Рука его продолжала дергать за веревку, раскачивая колокол.

Будь Лихо человеком, и уже оглох бы от звона.

– У Синода есть к вам вопросы. По поводу убийства в слободе, здесь неподалеку.

Колокольный Ман бросил короткий взгляд в окошко, как раз туда, где стоял дом Семеновых – отсюда видно было его крышу и печную трубу, – и ухмыльнулся, демонстрируя острые клыки:

– И чегось за вопросы, синодский?

Перед Лихо он страха не испытывал. Такое нечасто встречалось. Попадались Лихо Соседи наглые, но все они в той или иной степени испытывали трепет перед Государем и его начинанием. Именно решение Петра Алексеевича позволило им жить привольно, мирно, ничего не боясь. Те же, кто не смог ужиться с людьми, в конце концов удалились в далекие необжитые земли, довольствуясь малой пищей и покоем. Редко кто себя вел с членом Синода подобным образом.

– Не наведывалась ли к вам на колокольню, любезный Ман, девица Семенова? Она, я слышал, жизнью Соседской интересовалась.

Колокольный Ман сплюнул через губу.

– Может, и навыдовалась, да нам то не ведомо. Людишки-то все больше днем здесь снують, а мы – ночкою, ночкою.

– А ночкою, стало быть, не наведывалась? – хмуро уточнил Лихо.

Ман пожал плечами.

Лгал. Лихо такое завсегда хорошо чувствовал: когда ему лгут, и тем более такие вот, как колокольный призрак. Мужик он был простой, норова известного, и подобные ему частенько попадали с людьми в былые времена в неприятности. Лихо опустил взгляд и еще раз взглянул на остроносые восточные туфли. Кем был мужик при жизни, сказать было сложно, но он явно сохранил некоторые прежние пристрастия: и к восточной обувке, и к богатым перстням; руки его украшали сразу четыре старинные печатки.

– Девицы к вам не приходили и ничего у вас не брали, – безразличным тоном повторил Лихо.

Старая была забава, старая и глупая. И ведь могли эти дурочки о ней прослышать! Много до сих пор по стране ходило историй о том, как поднялся кто-то ночью на колокольню и сорвал с головы Колокольного Мана красный или белый его колпак. Увы, истории эти никто не рассказывал до конца. Потому что они очень скверно заканчивались.

– Я арестовываю вас и провожу в полицейское управление для последующего допроса. – Лихо протянул руку, и на ладонь ему легли серебристые лунные вервии. – Если за вами вины нет, отпущу немедленно.

Ман посмотрел на путы и ухмыльнулся:

– Что, даже мечом своим не будешь размахивать, гнида ты продажная?

Лихо называли по-всякому, особенно в первые годы. Тогда хватало и Соседей буйных, не желающих жить по-новому, и людей особенно пугливых и страх свой прикрывающих яростью. Но, кажется, гнидою его еще ни разу не обзывали. Было в новинку и, следует признать, несколько обидно.

А потом, выбросив длинную колокольную веревку в окошко, Ман соскользнул по ней и скрылся в ночной темноте. Помянув недобрым словом царя Соломона, за неимением иных ругательств (не чертей же члену Синода хулить!), Лихо бросился в погоню.

* * *

Сызнова снился Олимпиаде очень странный сон, и чуднее всего было то, что она прекрасно все понимала. И что сон это, и причудливость его, почти ненормальность. Видела слободу, дремлющую под яркой луною. Вереницу домов, поскрипывающих во сне. И тот самый дом, что появлялся и исчезал, когда ему вздумается, тоже был здесь, но не стоял, как ему положено, а медленно двигался по улице, словно поставленный на колеса. Он прокатил мимо дома Семеновых, потом дальше, еще дальше к окраине города, а затем через поля – к лесу. Олимпиада шла следом, босая, и ночная дорога холодила ее стопы. Света в ее ладонях едва хватало, чтобы не оступиться, и то и дело попадали под ноги то мелкие камни, то шишки, но боли она почти не чувствовала.

До поры.

А потом как тысяча иголок вонзилась ей под кожу. И, вскрикнув, Олимпиада проснулась.

– Барс!

Кот перепрыгнул с ее ног на подушку, потоптался там и улегся, деловито вылизывая лапу. Олимпиада отодвинулась, глядя на кота с укоризной. Впрочем, взгляды такие на котов отродясь не действовали.

Закончив вылизывать левую лапу, Барс перешел к правой, между делом бросив небрежно:

– Нашел я вашу пропащую девицу.

– Что?

Олимпиада нащупала на столике коробок спичек, подожгла лампу и, подняв ее повыше, оглядела кота. Был он весь в тонкой серой паутине, которая почти терялась на фоне серой же его шерсти и только слегка поблескивала. По-хорошему, следовало сейчас согнать его с кровати, а то и попросту спихнуть, да рука не поднималась. Больно кот был собой важен. Покончив с умыванием и смахнув паутину, он сел, глядя на Олимпиаду зелеными глазами.

– Нашел пропавшую девицу Семенову, которую полагают бежавшей либо убитой.

– Где?!

Лизнув левую лапу, Барс пару раз тронул усы, словно пытался придать себе еще больше важности.

– В старой бане, за которой следить поставлен.

– В ста… у Обдерихи?!

Кот кивнул.

Отставив лампу, Олимпиада спустила ноги на холодный пол, попыталась отыскать тапочки и, не найдя их, попросту бросилась к двери босяком.

– Где Лихо?

Потянувшись изящно, кот спрыгнул и последовал за ней.

– Нет его, голубушка. На расследование ушел.

Помешкав немного, Олимпиада распахнула дверцы шкафа, вытащила первое попавшееся платье и начала одеваться.

– Жива девица Семенова?

– Что с ней будет-то? – Кот фыркнул. – Жива, пьет квасок, пирожки с жабятинкой кушает да нахваливает.

– Беги к Мишке… – Олимпиада, натягивающая чулок, замерла. – Нет, Мишка только разозлит Обдериху. Сама пойду.

– Посреди ночи? – Кот покачал головой.

– Ничего со мной не случится, – отмахнулась Олимпиада, впрочем, ни малейшей не испытывая в том уверенности. – Я ведьма, хоть и бывшая, так что мы с ней обе, почитай, Соседки. Но надо бы все же эту Обдериху чем-то задобрить… Что ей отнести в подарочек, а, Барс?

Кот, элегантно извернувшись, лизнул кончик своего хвоста. Потянулся всем своим телом. Сел, постукивая лапкой по полу в жесте удивительно человеческом.

– Хм-м-м-муррр. Шаль ей подари. Какой бабе будет шаль-то не по нраву?

Олимпиада усомнилась про себя, что Обдериха –