Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

– Все равно надо обязательно быть готовым к крови, а во время операции постараться обойтись без нее. Лучше так, чем наоборот.

– Логично, – наклонила голову Лизка, – но все-таки крови не надо. Я крови боюсь. – Лицо у нее сделалось жалобным, она вздохнула. – Лучше кровь своя, чем чужая.

– Своей крови не боишься?

– Боюсь. Но меньше, чем чужой, – призналась Лизка.

– Сигнализация в кассе есть?

– Есть, но плохонькая.

– Кнопка, педаль?

– Кнопка. Под коленом у кассирши. Черненькая такая кнопочка, похожая на рыбий глаз.

– Кассирша достает ее коленом легко?

– В том-то и дело, что нет. Кнопка расположена высоко, а наша кассирша Нинель Ивановна – коротконожка. Ей для этого надо встать в полный рост и только потом ткнуть кнопку коленом… Иначе она не достанет.

– Очень ценное наблюдение. Молодец, Элизабетт, – похвалил Пыхтин. – Сама подсмотрела?

– Куда мне, – Лизка огорченно помотала ладонью, – Нинель Ивановна пожаловалась.

– Все равно молодец! Ты даже не представляешь, какой ты молодец!

– А-а-а, – вяло и сыто протянула Лизка, – все это пустое. Ни на что такое я не способна. И ты, по-моему, тоже.

– Как сказать, – Пыхтин засмеялся. – Раз уж разговор у нас такой откровенный пошел, я могу, если хочешь, в палатку сбегать, купить чего-нибудь жидкого?

– Жидкого, но крепкого.

– Естественно. Чего хочешь? Коньяк, виски, водка, джин?

– Гульнуть, что ли? – вопросительно проговорила Лизка, вздохнула, – словно бы не замечая Пыхтина, она начала разговаривать сама с собою. Взяла одну пустую банку из-под пива, сдавила своими ладошками. Банка с хрустом сплющилась – ладошки оказались крепкими. – Или не гулять?

– Гульнуть, – сказал Пыхтин.

– Ведь голова потом будет болеть. И кое-что еще.

– Ну, насчет кое-чего еще – вовсе не обязательно.

– Ты что… это самое? – Лизка показала Пыхтину согнутый крючком палец. – Червячок умер?

– Нет, не умер, – Пыхтин отрицательно покачал головой, – еще далеко не умер.

То, что в других устах могло звучать пошло, сально, скабрёзно, у Лизки звучало совсем не сально, скорее, даже наоборот, – звучало, как нечто обыденное, бытовое, почти лишенное каких-либо красок.

– Значит, будет болеть, – убежденно произнесла Лизка, огладила свои коленки, – и ноги будут болеть. Охо-хо, долюшка наша женская…Не приведи Господь вам, мужикам, хоть раз примерить ее на себя.

– Не надо, Элизабетт. – Пыхтин предупреждающе поднял руку. – У нас своя доля… Каждому – свое.

– Ага, как у Гитлера… Ладно, гулять так гулять. Купи коньяка, – попросила Лизка, – только смотри, чтобы тебе клопомора не подсунули. Не то эти новые русские все могут.

– Ну, меня они вряд ли обманут, все-таки я здесь живу. Могу в любой момент объявиться и наказать.

– Мм-угу, – произнесла Лизка и подтянула к себе ноги, обхватила их руками. Пожаловалась: – Что-то со мной происходит, а что именно – понять не могу. Ноги – чужие, руки – чужие, все – чужое.

– Это от пива. Пиво было крепкое.

– Не-а, – мотнула головой Лизка, – пиво здесь ни при чем. Слушай, а я все это, – она обвела пальцем кухню, – не могла во сне видеть?

– Во сне? Вряд ли.

– Тогда я не знаю, что со мной происходит. – Лизка уткнулась подбородком в колени, на лице ее появилось горестное выражение.

Пыхтин отсутствовал недолго – через десять минут он вернулся. Лизка продолжала сидеть в прежней позе, с прежним горестным выражением на лице. Глаза ее были закрыты.

– Что с тобой? – спросил Пыхтин обеспокоенно, поставил на стол бутылку греческого коньяка «Арго».

– Думаю, – ответила Лизка, не открывая глаз. – Думаю, откуда я тебя знаю. Теперь могу сказать точно – я тебя видела во сне. Во сне. И знаешь, когда это было?

– Когда?

– Я была совсем еще соплюшкой, Горбачева звала дядей, хотя какой он мне дядя? Волк тамбовский, и тот ближе. А было это двадцать пятого декабря восемьдесят восьмого года.

– Какого числа? – переспросил Пыхтин неожиданно дрогнувшим голосом.

– Двадцать пятого декабря восемьдесят восьмого года.

– Вот тебе, дедушка, и коржики с маком… Погоди-ка. – Пыхтин стремительно шагнул в соседнюю комнату, снял со стенки старую, бабушкину еще киотку, в которую были вставлены несколько фотокарточек, вытащил одну. Посмотрел, что написано на обороте ее.

– Случилось что-то? – спросила Лизка.

– Смотри. – Он показал ей фотокарточку.

Лизка взяла снимок в руки. На обороте карточки стояла дата «25.12.1988 г.». Перевернула снимок. На нем были изображены три парня в хлопчатобумажной солдатской форме, с орденами и медалями. В середине этой троицы стоял сержант Лешка Пыхтин.

– Двадцать пятого декабря – день, когда мы вышли из афганской молотилки и пересекли границу. Напились мы тогда до чертиков. Вовка Рогозин, – вот он, слева от меня стоит, – Пыхтин тронул пальцем широкое крутоскулое лицо парня, похожего на татарина, с двумя медалями на куртке-песчанке, – даже на ногах не мог держаться, так назюзюкался.

– От радости все?

– От радости, – подтвердил Пыхтин. – Еще бы – живыми вырвались из пекла. Вон сколько людей не вырвалось, а мы вырвались.

– А справа кто? Этот вот, с усиками.

– Стас Мартиненко. Из Сочи. Разведчик из «полтинника», десантного полка.

– Встречаетесь?

– Нет. – Пыхтин ловко выдернул пробку из узкого горлышка «Арго». – Хотя клялись друг другу в вечной дружбе, преданности и прочих мужских… м-м… – Пыхтин помотал рукой, подыскивая нужное слово, но слово не находилось, и он поморщившись произнес: – Прочих мужских пакостях.

– Ценностях, – поправила Лизка.

– Может, и ценностях… Один хрен. Договаривались встречаться регулярно, раз в полгода, как минимум, поминать ребят наших, а на деле так ни разу и не встретились. А потом Вовка сел в тюрьму, – Пыхтин дернул головой огорченно, – и сам я хорош, как гусь лапчатый, – нет бы первым сделать шаг, поинтересоваться, где ребята, что с ними и вообще живы ли они, а я вместо этого воспоминаниями занимался, да слюни пускал… Значит, двадцать пятого декабря восемьдесят восьмого года?

– Я даже не знаю, почему запомнила эту дату. Запомнила, и все.

– Бывает такое: что-нибудь неожиданно врежется в память, ничем потом не выковырнешь… – Пыхтин растроганно поглядел на фотоснимок, засунул его под стекло киотки и повесил на стенку комнаты. – Эх, бить нас некому!

Вернувшись на кухню, сел напротив Лизки. Та невольно поежилась, приподняла плечи углом, виновато сместила взгляд вбок.

– Вот такая я нескладеха: невесть что запоминаю, а потом это всплывает неожиданно.

– А насчет кассы, Элизабетт, идея у тебя хорошая!

– Правда? – Лизкино лицо осветилось слабой улыбкой.

– Правда.

– И крови никакой не будет?

– Вообще-то, в жизни всякое бывает. Очень часто мы задумываем одно, делаем другое, а получается третье. Или даже четвертое. – Пыхтин потянулся, достал с холодильника тонкую ученическую тетрадку, из кармана извлек шариковую ручку. – Нарисуй-ка мне, Элизабетт,