Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

– Ладно, – сказала Лизка, вздохнула: – Ох, грехи наши тяжкие, не знаю, куда от них деваться. – Поплевала на ручку.

– Будут деньги – первый же попавшийся поп все грехи тебе отпустит.

Лизка вновь поплевала на ручку, потом покосилась на коньячную бутылку и лихо прищелкнула пальцами:

– Налей-ка мне чуток. Для поправки мозгов. Перед трудной работой голова должна быть светлой.

Через полчаса была готова довольно подробная схема, на ней в деталях изображены планы четырех комнат бухгалтерии и одной комнаты, самой нужной для Пыхтина, с тяжелой железной дверью, поставленной еще в доисторические времена, при царе Горохе, что Лизка отметила специально, – кассы.

Мебель в бухгалтерских комнатах можно было двигать свободно, в любом направлении, в кассе же она, как на боевом корабле, была прикручена болтами к полу. Даже стул, и тот нельзя было отодвинуть от стола, только сиденье с низкой спинкой вертелось, будто турель зенитного пулемета.

– Та-ак, – удовлетворенно протянул Пыхтин, внимательно рассмотрев схему. – А теперь окна наметь. Где они, какие столы около них стоят. И главное – как можно точнее их расположение по отношению к дверям.

– Это что, тоже важно?

– Тоже важно.

– А почему важно?

На этот вопрос Пыхтин не стал отвечать – существовали вещи, которые знать Лизке было совсем не обязательно. Лизка склонив голову набок и, прикусив кончик языка, начала старательно водить ручкой по бумаге. Пыхтин через Лизкино плечо смотрел на схему, что-то прикидывал про себя. Потом похвалил:

– Молодец, Элизабетт.

– Молодец против овец, – недовольно пробурчала та, – налей еще немного коньяку, в горле от непосильной работы совсем сухо стало.

Минут через двадцать Лизка уже здорово захмелела, язык у нее начал заплетаться, голова кренилась набок, с губ не сползала далекая, о чем-то сожалеющая, словно бы Лизка вспоминала свое детство и жалела его, улыбка. Пыхтин уложил Лизку на диван, накрыл пледом. Лизка заснула в один присест – свернулась мышкой-норушкой и отключилась, лицо ее обмякло, хотя выражение сожаления как припечаталось к нему, так и осталось.

– Молодец, Элизабетт! – еще раз произнес Пыхтин привычные слова, стал собираться – предстояла встреча с прапорщиками: те обещали доставить два десантных «калашникова», две «мухи» – ручных гранатомета и пяток «лимонок» – лучших гранат, находящихся ныне на вооружении в армии, натянул на плечи афганскую куртку с орденом, во внутренний, специально удлиненный карман, будто в кобуру, вложил пистолет с глушителем, проверил, хорошо ли он выдергивается, потом оттянул затвор и пальцами загнал один патрон в черное отверстие ствола.

Когда у Пыхтина в руках оказывается оружие, у него незамедлительно меняется настроение, он становится очень спокойным, зорким, рассудительным, внутри появляется холодная легкость, – и так бывает всегда, каждый раз… Каким бы дерганным, вздрюченным он ни был до той минуты, когда к нему попадало оружие, – он вообще словно бы оказывался в некой прохладной пустоте, способной остудить любую горячую голову, движения его становились подчиненными только одному – тому, что он собирался делать.

Во второй карман куртки Пыхтин сунул пачку денег. Подумал, что их надо было бы пересчитать, но потом равнодушно махнул рукой: а что это даст? Ну, будет миллионом больше, миллионом меньше… И что?

Деньги сейчас перестали играть в его жизни прежнюю роль и если дело пойдет так и дальше, то вообще перестанут иметь всякое значение. Губы у Пыхтина невольно дрогнули, расплылись в улыбке.

Он привычно стер улыбку с лица, прошел в соседнюю комнату, где тихо посапывала Лизка, во сне сделавшаяся похожей на ребенка, поправил сползший с нее плед.

Посмотрел на часы. До встречи с прапорщиками оставалось еще сорок минут. За это время можно в Ростов съездить, не то чтобы добраться до этих торгашей.

Он еще раз глянул на Лизку, что-то нерешительное возникло у него на лице, но в следующий миг исчезло, губы дрогнули, Пыхтин поймал себя на мимолетной слабости и твердо сжал рот.

В следующую минуту он бесшумно закрыл дверь, не издавая ни одного звука, будто охотник, скрадывающий чуткого зверя, скатился по лестнице вниз, во двор. Привычно глянул на небо. Погода в этом году баловала людей: осень идет к закату, на носу уже зима, – много лысых, ветрами и дождем ободранных деревьев, готовых лечь под снег, а вот тепло стоит нежное, с духом свежих яблок, сладковатое, прозрачное, дышится в такую погоду легко.

А ведь в эту пору часто выпадают хмурые холодные дни, даже ноздри бывают забиты землей, принесенной из-за города ветром, землей бывает забит даже рот, на грудь и затылок давит тяжесть, в голове гнездятся нехорошие мысли. Такая осень еще будет, она впереди.

Вздохнул Пыхтин, раскланялся с соседкой, аккуратной, с фарфоровым личиком старушкой, прошел к машине.

Один из трех «экспроприированных» недавно «Жигулей», зеленый, нарядно поблескивавший свежей краской, с новенькими номерами и новыми документами, был отдаден ему. С оформлением этой машины, у которой были перебиты номера на движке и кузове и сотрудникам ГАИ не составляло особого труда добраться до истины, схватить лжевладельцев за руку, никаких сложностей не было, оформление прошло как по маслу… У Шотоева имелись свои люди в госавтоинспекции, да и деньги в таких случаях играют не последнюю роль, – в общем, очень скоро машина оказалась в распоряжении Пыхтина.

Он хотел дать жигуленку какую-нибудь ласковую кличку, ведь железо, как и люди, также имеет душу и характер, и в голове у него вертелись разные прозвища, но ни одно из них не понравилось Пыхтину.

Например, Зеленуха. Ну чего хорошего в этом прозвище? Или Доллар. Можно назвать Тритоном. Только вот какой Тритон может быть из славного железного «жигуля»? Тритон – это смесь лягушки с ящерицей, плюс змеиный характер. Может, назвать машину именем одного из бывших американских президентов?

Пыхтин взял стодолларовую бумажку, прочитал имя президента, изображенного на ней. Франклин. Длинновато, сложно, непонятно. На пятидесятидолларовой кредитке был напечатан лик президента Гранта – уверенного в себе господина с короткой шеей и примятой шляпой прической.

Десятидолларовую купюру украшал портрет Гамильтона, худощавого аристократа с пронзительным взглядом, на двадцатидолларовой восседал Джексон, больше похожий на австралийца, чем на американца. Пяти– и однодолларовые кредитки Пыхтин не разглядывал, их у него не было.

Ну какой из жигуленка может быть Гамильтон, Джексон, Грант, а? От имени Гамильтон вообще попахивает чем-то бабским, в ушах невольно возникает звук шуршащих нижних юбок… Джексон – тоже не очень. Больше, конечно, подходит Грант. Загадочное, но, в общем-то, понятное имя, – ведь все мы читали в детстве Жюль Верна и «Дети капитана Гранта»… Ладно, пусть пока