Запах смерти - Эндрю Тэйлор

– Да, сэр. Именно так я и сделаю.

Миссис Арабелла поцеловала свекра и, сделав мне реверанс, покинула комнату.

– Надеюсь, наше дорогое дитя не переусердствует с лекарством, – заметил судья, вновь прячась в глубинах кресла.

Это временное оживление дало мне возможность откланяться. Я встал на рассвете, объяснил я, и мой первый день на суше выдался крайне утомительным.

– Будьте добры, позвоните в колокольчик, – сказал судья. – Джосайя принесет свечу и покажет вам вашу комнату.

Вслед за слугой я поднялся по лестнице. Мне отвели спальню на втором этаже в задней части дома. Это была квадратная комната с низким потолком, бóльшую часть которой занимала высокая кровать с огромным пуховым матрасом. Мои баулы и сундуки отнесли наверх еще днем.

Отпустив слугу, я внезапно понял, что впервые за пять с лишним недель остался один. Ведь на борту пакетбота возле меня, буквально на расстоянии вытянутой руки, постоянно торчал Ноак. Даже на носу судна рядом со мной вечно кто-нибудь находился, по крайней мере в пределах досягаемости. Сегодняшний день я тоже провел в окружении людей. И действительно, у меня создалось ощущение, что в этом городе невозможно остаться в одиночестве, ибо улицы и дома были набиты людьми: горожанами, беженцами, британскими солдатами и лоялистами, а также толпами попутчиков, которые собираются вокруг каждой армии.

Я разделся, оставив вещи лежать на полу. И, полностью обнаженный, на секунду замер в изножье кровати в надежде, что сквозняк охладит разгоряченную кожу. Однако надежды мои были напрасны, ибо воздух оставался горячим и неподвижным.

Слишком уставший, чтобы читать, я лег в кровать поверх покрывал, не задернув полог. Матрас принял меня в свои объятия. Я загасил свечу.

Темнота оказалась мягкой и обволакивающей. Внезапно я поймал себя на том, что думаю о миссис Арабелле. Поскольку освещение в гостиной было слишком тусклым, а Арабелла стояла далеко от свечей, я не смог разглядеть ее лица: оно было бледным пятном, плывущим над телом.

Мое впечатление о миссис Арабелле основывалось скорее на информации, полученной от других органов чувств. Во-первых, я ощутил запах розового масла, причем запах этот, смешанный с телесными ароматами миссис Арабеллы, стал гораздо гуще и интенсивнее. Во-вторых, я запомнил голос миссис Арабеллы, который не был похож ни на один другой. Отчасти это объяснялось американским акцентом, хотя ее выговор казался менее гнусавым, чем у большинства встретившихся мне сегодня людей. Ну и наконец, в ее голосе слышались мягкие вкрадчивые интонации, свойственные определенному типу женщин.

На борту пакетбота не было женщин. И к моему удивлению, мое нагое тело отреагировало на смутное воспоминание о миссис Арабелле резким приливом крови, что немало смутило меня, вызвав чувство неловкости.

Я поспешно перевел мысли в другое русло и стал думать о своей жене Августе. Представил, как она гуляет в парке, читает или, как всегда, обсуждает наряды других дам, после чего мало-помалу успокоился.

Лежа в темноте притихшей спальни, я думал о своей дочери. Лиззи горько плакала, когда мы расставались. Сейчас ей уже минуло пять лет. Она жила с моей сестрой в Шеппертоне, поскольку Августа, мать Лиззи, осталась в Лондоне. Я помолился о счастье и благополучии дочери, как делал каждую ночь.

Внезапно я заметил, что мертвую тишину этого дома нарушил едва различимый звук: спорадические завывания, становившиеся то громче, то тише.

Ветер в трубах? Ночная птица? Раненое животное? Я не узнавал этого звука, в чем не было ничего удивительного, ибо я находился в незнакомом доме в незнакомом городе на берегу незнакомого континента.

Так прошла минута-другая. Звук стал тише, а затем и вовсе прекратился.

К этому времени меня окончательно сморило. И, уже засыпая, я подумал, что это, наверное, плакал ребенок. Но, слава Всевышнему, кто-то утер ему слезы.

Глава 7

Моя дорогая дочь…

Я отложил перо и выглянул в окно. Как найти слова, которые помогут мне достучаться до пятилетнего ребенка? Как с расстояния в три тысячи миль заверить мою ненаглядную Лиззи в своей отеческой заботе и любви?

После пятинедельного путешествия я благополучно прибыл сюда в таком же добром здравии, как и тогда, когда оставлял тебя в Шеппертоне. Расставаясь с тобой, я находил утешение лишь в твердом убеждении, что тебе будет лучше там, где ты сейчас, чем рядом со мной.

Банально, подумал я. Банально, банально, банально. Она должна понять, что я в безопасности и думаю о ней. Все лучше, чем ничего.

Прошу, передай мои наилучшие пожелания своей тете и попроси ее писать мне каждую неделю, чтобы я знал, как у вас дела.

Я напомнил себе, что отцу положено давать своим детям нравственные наставления. И при воспитании молодежи нежные чувства по большей части должны быть в компетенции нежного пола.

Если ты меня любишь, постарайся вести себя достойно в любой ситуации и по-доброму относиться ко всем живым существам. Постарайся также добиться успехов, возможность для достижения которых я тебе предоставил, и это обеспечит тебе горячую любовь твоего преданного отца.

Э. Сэвилл

На сей раз я яростно швырнул перо, забрызгав чернилами стол. Но секунду спустя я передумал и, обмакнув перо в чернила, размашистым почерком написал:

Постскриптум. Очень странно снова чувствовать под собой твердую землю. Она не колышется, как море. В Нью-Йорке чудовищно жарко и жизнь бьет ключом. Здесь полно наших солдат, которые кажутся очень бравыми в своей красивой форме. Я видел в гавани много больших кораблей. Этой ночью я спал на пуховом матрасе размером со слона.

Я сложил письмо и, написав адрес, приготовился запечатать. Было еще совсем рано, и солнце пока не дошло до этой стороны дома. Я взял новый лист бумаги и написал:

Моя дорогая Августа, мы благополучно прибыли в Нью-Йорк после морского перехода, продолжавшегося пять недель и два дня. Это…

Я снова сделал паузу. В данный момент мне было никак не придумать, что написать после слова «это». Августа навряд ли захочет узнать, что здесь очень жарко, а мой матрас был величиной со слона. И тем более она не захочет узнать, что я живу под одной крышей с женщиной, от которой пахнет розовым маслом.

Пока я размышлял, три капли чернил упали с кончика пера, забрызгав бумагу. Чертыхнувшись, я скомкал листок и швырнул в пустой камин. Затем отложил перо, подпер голову руками и посмотрел на открывавшийся из окна вид.

Письменный стол был