Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин

лодке ч-через океан, восходить на Джомолунгму? Не знаю, что там еще… – То, что вы называете безумствами, для меня – деструктивность. Если угодно, нарушение логики и гармонии. Гоша смеется: – Не обижайтесь, Тоня, но человек на фоне машины выглядит неважнецки. Машина знает своего хозяина и понимает, что он – ее создатель. Человек же своего Создателя никогда не видел. Майор разводит руками. – Я вижу Его каждый день. В каждой травинке. – Ну, значит, все кроме вас, майор, – улыбается Гоша. – А вы, Иван Иваныч, сравнивали роботов и людей? – Сравнивал, но не системно. Машина, например, не собирает богатств, не подчиняет народы – если только ей не дана такая программа. А человек, который знает достоверно, что рано или поздно умрет, до последней минуты обвешивает клиента, борется с соседом за три квадратных метра и пишет доносы на коллег. – Пишут, случается, даже на конвоиров, – доносится из угла. – Полный финиш! Тебя человек сопровождает, о тебе заботится – и ты же шлешь на него телегу! Словно пытаясь пробиться сквозь экран, Иван Иваныч всматривается в говорящего: – Мрачновато всё у вас, у конвойных… – Знаете, что меня примиряет со всем этим бардаком? – конвоир обводит глазами участников беседы. – Что все в конце концов умрут. Самые богатые богатеи, самые хитрожопые дипломаты и самые лютые тираны – все умрут! Все победы и поражения, завоевания и потери – всё в конце концов обнуляется. А представьте, что вся эта антисанитария живет вечно! – Лицо конвоира принимает томный вид. – Знаете, я живу рядом с крематорием. По работе мне приходится там бывать редко: мы конвоируем по преимуществу живых, – но в свободную минуту я там гуляю, потому что вид этой трубы меня успокаивает. А еще… Майор Чистов громко хлопает в ладоши. – Господа! Три минуты сорок секунд уже прошли. – Он машет Иван Иванычу. – Так вы с Гришей все-таки играли в шахматы? Зеленое мигание переходит у робота в красное. Иван Иваныч, если можно так выразиться, меняется в лице. – Играли. Если есть документальные свидетельства, бессмысленно это отрицать… Иван Иваныч говорит это обиженным, почти ноющим тоном. Этот тон пародирует конвоир: – Документальные свидетельства! Бессмысленно отрицать! Эх, машина – она и есть машина… Иван Иваныч регистрирует пародию и переходит на голос артиста Милляра: – А что сделал бы человек? Конвоир пожимает плечами. – Человек? Ушел бы в несознанку. Факты, свидетельства, документы – всё в задницу! Человек в несознанке… – Что здесь важно? – перебивает конвоира майор. – Из этого признания следует, что вы, Иван Иваныч, не были в это время в отключке, верно? Не сомневаюсь, что вы видели смерть Григория Максимовича. Видели ведь? – На этот вопрос я позволю себе не отвечать. Такая вот независимая машина. Знающая к тому же свои права. – Вы понимаете, что с этой минуты становитесь главным подозреваемым? – голос Чистова спокоен, но спокойствие это обманчиво. Это чувствуют все, включая как-то сразу пожелтевшего Иван Иваныча. Глядя на майора Чистова, он говорит: – Хотел бы сделать официальное заявление: Григория Максимовича я не убивал. Из материалов дела. Майор Чистов, 41 год. (текст загружен Иван Иванычу) Каждый день выходишь на открытое пространство, нерадостно названное территорией, и гуляешь там. Были в интернате территория и помещение, два полюса моей тогдашней жизни, или – лучше сказать – нашей, потому что никакой своей жизни у меня тогда не было. Если человека не обретали в помещении, то он, стало быть, находился на территории, и – наоборот… Раньше наш интернат располагался в центре города, но через год мы въехали в новое, только что построенное здание в пригороде. Всё пахло краской, и всё было в строительном мусоре. Примерно полгода мы оттирали полы, окна и стены от пятен краски и раствора. Вы не поверите, но эта наша совместная деятельность вспоминается мной сейчас с нежностью. На территории не было зелени. Никакой. На смеси глины и цемента не росла даже трава. В первый год нам привезли самосвал чернозема, и мы посадили несколько кустов малины и яблони. Зима была холодной, яблони померзли. А может быть, мы их неправильно сажали. Или они были мертвыми уже в час покупки. Первое, что я представляю при слове пустой, это наша территория. Безупречно пустое пространство. Когда же слышу слово помещение, в нос мне ударяют запахи краски, растворителя, хлора и чего-то такого, что не имело названия, – только запах. Он держался в помещении так долго, что я продолжал слышать его, даже когда он уже выветрился. Да, сквозняки… Они преследовали нас зимой и летом, днем и ночью. Не было ни одной двери, ни одной рамы, где соединяющиеся поверхности вплотную прилегали бы друг к другу. Еще чуть-чуть, и я готов был поверить, что в мире ничто ни с чем не соединяется, что любая вещь бежит от всякой другой, как Георгий бежал от Григория. Единственное, в чем нельзя было упрекнуть строителей, так это в отсутствии последовательности. Всё, к чему прикасались их золотые руки, имело образцово кособокий вид. Может быть, поэтому так сложна оказалась борьба со сквозняками. Они были чем-то вроде проникающей радиации и давали о себе знать даже там, где все доступные щели были заткнуты. Где не было вообще ничего из того, что могло бы открываться или закрываться. Сквозняки были всегда и везде. Нет, не везде… Имелся в коридоре один закуток, которого сквозняки почему-то избегали, – небольшой такой аппендикс, ведущий в кладовую. Я открыл его случайно – однажды, когда мне захотелось побыть одному. Что в интернате по-настоящему тяжело – так это невозможность остаться одному… Там я такое место нашел. До сих пор мне это кажется необъяснимым. Ни сквозняков там не было, ни воспитанников, которые порой были мне горше сквозняков. Под потолком горела лампочка, у стены стоял стул… Не у стены даже – у батареи, потому что там, где у стула был зазор между спинкой и сидением (примерно на уровне поясницы), приятно грело. Что еще нужно для чтения? Я любил приходить туда с книгой. Потом, конечно, мое убежище раскрыли. Его даже называли уголком Чистова. Но и тогда оно продолжало оставаться моим. Сидеть-то там мог всего один человек, и этим человеком был я. Помню наших воспитателей – в большинстве своем это были женщины. Усталые, плохо одетые, благоухавшие дешевыми, как я сейчас понимаю, духами. Обладали способностью отключаться от всеобщей