Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин

Может, в пути они переродились и лишь по виду напоминают исходные. Мы ведь не знаем, через что им довелось пройти. – Ввиду богатого жизненного опыта у меня возникают различные вопросы, – раздается голос майора Чистова. – Ну, вот, предположим, в пять лет я летел в первый раз на самолете. Мы сдавали багаж, а рядом с нами стоял человек с раздвоенным носом. Неумеренно, замечу, раздвоенным. Впоследствии я узнал, что это первоклассная примета для опознания. Этот человек тоже сдавал багаж, а потом исчез. Ну, исчез – и исчез, не очень я о нем тосковал. Только спросил у бабушки, где он. Бабушка предположила, что он решил лететь за самолетом. Полет был ночной, я сел в кресло и сразу же заснул. А когда прилетели, мы получали багаж. И тут снова возник этот человек: я опознал его по раздвоенному носу. И он тоже получал багаж, представляете? И я не мог понять, откуда он взялся. Что ли, в самом деле летел следом? Вот так, раскинув руки и вытянув ноги. Для меня это так и осталось загадкой. Человек, которого вроде бы не было в самолете и которого уж не ждал никто, не только приземлился, но и пришел получать свой багаж. А бабушка вскоре умерла. Понимаете? – Не понимаю, – бормочет Литвин. – Мне кажется, он предупреждал бабушку о скорой смерти. Стал несомненным вестником того, что реальность расслоилась и поплыла – по крайней мере для бабушки. Ну, и для меня – тоже. Потому что жизнь моя стала похожа на смерть. – Деформация реальности – это, как правило, знак, – произносит Галина. – Вот только знак чего? Майор смотрит на нее с некоторым удивлением. – Но вот вам еще один сюжет из истории авиации. Разница лишь в том, что тогда я уже не был ребенком. Рядом со мной сидел ничем не примечательный человек. Он спросил у меня, который час. Я ответил: «Без четверти семь». И он умер. Здесь следует пауза, которую прерывает Галя: – Как – умер? Чистов прижимает руки к животу, склоняет голову к плечу и открывает рот. – Примерно так. Ну, понятное дело, начался шум, поиски врача и всё такое. – Нашелся врач? – спрашивает Гоша. – Нашелся. Но этот человек был уже мертв. Вы, конечно, снова спросите, что из этого следует. А я вам снова могу высказать лишь свое предположение. И ничего не сумею доказать. Но вот что мне бросилось в глаза: человек с раздвоенным носом, на мой тогдашний взгляд, не имел ни единого шанса вернуться за своим багажом. Я думал тогда, что он умер. Ну, скажем, замерз в полете. А он жив, курилка. Это при том, что там минус пятьдесят за бортом. Вот теперь будьте внимательны. Моего соседа по креслу в аэропорту ждали… Жена ждала. Встречала, одним словом. Цветы для него приготовила. Мы же такие выходим, полные жизни, – а его с нами нет. «Так где же мой муж?» – спрашивает жена. Тут к ней подходит капитан корабля, прикладывает руку к фуражке и говорит: «Ваш муж сегодня в 18:45 по Москве ушел из жизни». Она побледнела и спрашивает: «Куда ушел?» – «В смерть», – отвечает капитан. И вот я вас спрашиваю: почему человек, с которым я мысленно распростился, снова оказался в поле моего зрения, в то время как тот, кто задал невинный, в сущности, вопрос, ушел навсегда? И тут вмешивается ваш покорный слуга – то есть я, лейтенант Ведерников: – Так вы обратите внимание, господин майор, о чем он спросил, – о времени! А время – это конечность. Конечность же – это смерть. – А ведь лейтенант прав, – говорит Гоша. – Ваш сосед почувствовал, что его время пришло, и решил уточнить это время. Майор Чистов чешет подбородок. – Этот странный рубеж, – говорит он, – между живым и неживым… Именно на нем исчезают чувства, можно сказать – душа. Но главное: я ведь сидел рядом – и ничего не заметил. Не заметил исхода души. Галя едва заметно улыбается. – На этой самой грани мы устанавливали пациентам датчики, но они ничего не зафиксировали. Да что там пациенты и датчики! Ведь многие из нас сами совершили этот переход через Альпы. И что мы, господа, заметили? Не сговариваясь, все отвечают ей хором: – Ни-че-го. – Ну, разве что, – майор потер лоб, – некоторая деформация действительности, о которой сказала Галина Петровна. А еще – какую-то легкость ощутили. По крайней мере, я. Не желая оставаться статистом, я заявляю: – Душа невесома, это медицинский факт. По итогам же проведенного расследования мы можем пока констатировать, что стоим перед загадкой. – Растете, лейтенант, – подбадривает меня майор. – Теперь нам желательно разобраться с этой таинственной гранью между живым и мертвым. Григорий ее переступил на Бармалеевой улице, Гущин – на 11-й линии В.О. Меня, как представителя силовых структур, интересует, в каком состоянии их души покидали тело. Ободренный первым успехом, я задумчиво добавляю: – Не менее важен и вопрос, кто им помог это сделать. И где это будет суждено сделать нам – в каком пространстве и времени? – Вы, лейтенант Ведерников, явно идете на поправку, – негромко говорит майор, – а я, кажется, в противоположном направлении. Что-то никак не могу разбудить свое тело. Может быть, оно слишком большое. Иван Иваныч Времени у нас не так чтобы много, а души, как на грех, успели разбрестись кто куда. Некоторые выписались из больницы, а иные отправились куда-то в поисках новых впечатлений. Как заметил кто-то из присутствующих, самое надежное движение – это, конечно же, движение под конвоем. Другое дело, что оно не всегда уместно и может порождать нездоровые толкования. При этом мы твердо знаем: в случае необходимости каждый из нас появится здесь в лучшем своем виде. Наше общение с Бармалеевым происходит на расстоянии. В установлении контакта свою роль сыграл автор этих строк, будучи, в силу обстоятельств, лицом, в равной степени принадлежащим двум мирам. Или, если угодно, не принадлежащим. На стене загорается плазма. На экране печально мигает лампочками Иван Иваныч. – Вы в Комарово? – спрашивает он голосом народного артиста РФ Игоря Скляра. – Нет, – отвечает майор Чистов. – Там закончился срок аренды. Мы в Сестрорецке, на улице Инструментальщиков. – Кто такие инструментальщики? – интересуется Иван Иваныч. – Те, кто предпочитают инструментальную музыку? Майор Чистов вопросительно смотрит на