Ключи от бездны - Алексей Борисович Биргер

class="p1">Энергия чистого времени… Времени, протекающего через импульсы человеческого мозга. Освобождение этой энергии способно натворить такое, что и не представишь себе.

Правда, приключился небольшой сбой в планах, но это пустяки, это дело легко поправимое.

Он чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя властелином мира.

Он приказал отменить сегодня кинопросмотр и сразу звать приближенных к столу. Сегодня ему хотелось получше отдохнуть, хотелось расслабиться. А заодно поосновательней прощупать всех и каждого в отдельности, за долгой выпивкой, не завелось ли в ком гнильцы, не пора ли проститься с человеком.

За двадцать километров от него, из палаты психбольницы вывезли в морг тело пациента, умершего очень тихо и спокойно. Он даже улыбался, когда отходил. Казалось, он заключает добровольный договор со смертью, поняв, что его время вышло. Врачу, дежурившему при нем, показалось, что в последний миг к больному вернулся разум, и он попробовал расспросить больного, каково его настоящее имя и откуда он — но больной уже не в силах был ничего сказать.

За сорок километров от него Высик спал, ублаженный рестораном, безо всяких страшных снов, а врач, Голощеков Игорь Алексеевич, еще бодрствовал над бумагами, предчувствуя, что именно сегодня, именно сейчас, в его голове возникнут самые нужные и точные рифмы.

За несколько тысяч километров от него, на лесоповале, Юрий Домбровский слагал в уме очередные стихи и в который раз повторял про себя, чтобы не выпали из памяти, первые обдуманные куски романа: с тем, чтобы сохранить все это, удержать — и занести на бумагу, если он когда-нибудь выйдет из лагерей.

Приложение: из переводов врача

Уистан Хью Оден

ЩИТ АХИЛЛА

Но где — цветущие предместья?

Где — виноградная лоза?

Суда? Моря? Оливы? Вместо -

Фетида видела, из-за

Плеча склоненного Гефеста,

Как возникает полоса

Дурных земель, дурного места

И как мрачнеют небеса.

Ни намека на признак людского жилища;

Ни травинки вокруг; не зацепится взгляд

За неровность земли; здесь не сыщется пищи

Малой птахе; зато, бесконечные, ряд

За рядом, безликие массы стоят:

Миллионы сапог, миллионы невидящих глаз,

Готовые четко исполнить приказ.

Ровный голос над ними, сухой и бездушный,

Законность и необходимость того,

Что им предстоит, обосновывал скучной

Статистикой; и, слепо веря в его

Железную логику (ни у кого —

Ни протеста, ни радости), двинулись вдаль

Колонны, несущие смерть и печаль.

Ждала — но, против ожиданий,

Ни белых нетелей в венках,

Ни ритуальных возлияний,

Ни пышных жертв на алтарях

Не увидала. На металле,

Шипеньем искр озарены,

Неумолимо возникали

Иные образы и сны.

Представители власти, сдуревшие от

Тягомотности казни (один поперхнулся

Шуткой); провод ограды с колючками; пот

На глазах часовых; извне тесно сомкнулся

Неприметный народ — хоть бы кто шелохнулся.

Без движенья, без слова глядела толпа

На трех смертников, на три высоких столба.

Беднота, работяги, основа основ,

Весомые ровно настолько, насколько

Весомо их бремя, на милость врагов

Заранее сдались, утратив не только

Надежду и веру, но даже и колкий

Пробуждающий стыд. Гордость в них умерла.

Это были не люди — пустые тела.

Где праздник тел, где юность в быстром

Манящем танце? Нет, не те

Сквозь тьму, по зареву и искрам,

Ей на сверкающем щите

 Являлись сцены. Не атлеты

В игре, не танцевальный круг:

Репей, бурьян и пустоцветы

Душили одичалый луг.

Драный малый бродяжил без цели, без смысла

В диком поле; он камень метнул и, едва

Увернувшись, взлетевшая птица зависла

В небесах; он как в истину верил в права

Насиловать девок, пырнуть одного там, где два

Не поладили с третьим, в тот мир, где нет честного слова

И где ни один не заплачет слезами другого.

Гефест закончил труд по нраву

И, им любуясь, отступил.

Тебе игрушка на забаву,

Мужеубийственный Ахилл!

Прекрасногрудая богиня,

Поняв, на что он обречен,

Завыла о могучем сыне,

Как воют бабы всех времен.

Уильям Батлер Йейтс

МОЛИТВА ЗА СЫНА

В изголовье сына, Боже,

Духа крепкого поставь,

Чтобы сон его погожий

Не смущала злая явь,

Чтоб под звездным небосклоном

Не тревожил мальчик мой

Криком, плачем или стоном

Спящей матери покой.

Меч вложи в десницу стража,

Потому что на земле

Есть посланцы силы вражьей,

Погубить дитя во мгле

Алчущие тем свирепей,

Чем верней известно им,

Что его ждет славный жребий

Начертанием Твоим.

Все Тебе подвластно: время,

Жизнь миров и звезд хорал,

Но, родившись в Вифлееме,

Ты и сам не обладал

Навыком разумной речи,

И, когда Ты к нам пришел,

Ты, младенец человечий,

Был беспомощен и гол.

Ты не дашь свершиться злому,

Память дней земных храня:

В час, когда от дома к дому

Шла кровавая резня,

Двое слабых, муж с женою,

Взяв Тебя, ушли в бега,

И любовью их земною

Был спасен Ты от врага.

Примечания

1

В 1946 году хамса была в дефиците, и, наверное, путеец вряд ли посоветовал бы закусить сю, но хамса в данном случае — это легкий поклон Бунину, воспевшему хамсу, и, если путеец впрямь назвал эту рыбку, то, значит, сработала в нем благословенная память о других временах.

2

«Рачками»