Хорошо забытое старое - Евгения Черепанова

Сообразив, что терпение его на исходе, я скоренько загрузилась в машину.

Глава 22

Обратно Чернов гнал так, словно куда-то опаздывал. Он разговаривал мало, был задумчив, привычно нервничал из-за пробок. Серёга, сопровождавший нас на своём «Вольво» по пути немного отстал, а я так и не смогла понять зачем он вообще за нами таскался. Подъехав к своему ресторану, Лёнька сказал устало:

– Зайдём, поужинаем.

Я покладисто последовала за ним – мы вошли в зал, я задержалась у барной стойки, Чернов прошёл немного вперёд и тут я неожиданно уловила слева какое-то движение.

Это был он. Парень в бейсболке. Он шёл прямо на меня, целеустремлённо, уверенно, и металлические глаза его были похожи на большие бездонные ямы со скопившейся на дне тухлой водой. Я вспомнила наконец, где встречала такие глаза, но было уже поздно.

В руках у парня был пистолет и чёрное дуло его тоже напоминало яму – могильную. Не успевая ни крикнуть, ни отскочить, я метнулась взглядом к Лёньке – он видел всё, но ничего не мог сделать, слишком далеко находился, успев отойти к сцене, – и в этот момент меня что-то толкнуло, больно, сильно, и я полетела на пол, увлекая за собой стул.

Громкое «бах» в ухе. Кто-то закричал. Зазвенела разбитая посуда. Кто-то грохнулся рядом со мной на пол и тут я, почувствовав, что могу шевелиться и повинуясь невиданному доселе, жгучему желанию жить поползла под стол, стремясь оказаться как можно дальше от ног в светлых кроссовках: именно они несли смерть. Тут же прибежали блестящие туфли и добротные чёрные ботинки. Рядом оказались какие-то совсем уж немыслимые штиблеты и почему-то лодочки на каблуках.

Гвалт, визг стоял невыносимый, в ушах звенело, а я всё поджимала и поджимала под себя ноги, мечтая превратиться в хамелеона и улизнуть незаметно, когда вдруг раздался ещё один оглушительный выстрел и чёрные ботинки переплелись с кроссовками – повалились, и я с ужасом увидела, что ботинки эти принадлежат Лёньке, а кроссовки – убийце, и что Лёнька заваливается в сторону, а на белой рубашке его маковым цветом зацветает огромное красное пятно. Тут голову заволокло дрожащим туманом – мозг отказывался осознавать произошедшее – и я почувствовала, что теряю сознание, проваливаясь в спасительное небытие.

Очнулась я, как показалось, быстро. Кто-то неласково трепал по щеке, приговаривая:

– Ирка! Приди в себя! Ну же, Степанова, возвращайся!

Я хотела было возмутиться, объяснить, что мне не нравиться имя «Ирка», но язык был наждачным – не слушался, да и глаза разлеплялись с трудом. Чувствовала я себя так, словно накануне немало выпила – во рту помойка, слегка подташнивает, саднит горло, давит в висках, в общем, состояние, прямо сказать, неприятное.

– Ирка! – сверлил голос. – Живая что-ль? Давай, давай, открывай глазки, не то ещё нашатырки понюхаешь.

Нашатырь нюхать не хотелось – глазки пришлось открыть.

Надо мной стоял Стас (Ольгин гражданский муж) в белом халате и радостно улыбался, тряся у меня перед носом вонючей ваткой.

– Ты как здесь? – прохрипела я.

– «Скорую» вызвали? – вопросом на вопрос ответил он, и я пожала плечами, так как знала совершенно точно, что я никого не вызывала.

Сознание возвращалось в бренное тело постепенно, понемногу выдёргивая из реальности знакомые предметы. Вот кресло, стол, распахнутая тумбочка у дверей – Лёнькин кабинет, а я лежу на диване.

Лёнькин кабинет… В голове мелькнула какая-то догадка. И тут я вспомнила! Чёрные ботинки, светлые кроссовки, маковое пятно на груди… Желудок сжался, сердце заухало глухо и медленно.

– Ста-ас, – робко позвала я и собственный голос показался мне чужим и жалким. – Он умер, да?

– Умер, умер, ничего уже не поделаешь, – согласился Стас и посмотрел на меня с жалостью. В его словах было что-то безнадежное и окончательное.

– Что ты такое говоришь? – прошептала я, понимая, что ничего уже нельзя отмотать назад, переиграть, изменить.

– Ир, ну не доводи себя, ладно? Умер и умер, туда ему и дорога… Простреленное сердце такой себе диагноз… Лечению тяжело поддаётся, возможен летальный исход. Эй, Ирка! Ты хоть не умирай! Труповозку всё равно одну заказали!

– Что ты такое говоришь? – сипло повторила я и вдруг выкрикнула ему в лицо с невесть откуда взявшейся силой: – Этого не может быть! Нет! Этого не может быть, слышишь?!

Черные ботинки, светлые кроссовки, маковое пятно на груди – в ушах опять зашумело, тело стало ватным, голова закружилась и спасительное небытие вновь замаячило на горизонте.

– Эй, малышка, я живой, – раздался откуда-то сбоку Черновский голос.

Он тут же возник передо мной – заросший, бледный и почему-то голый. Не совсем голый, в одних штанах, без рубахи.

– Пациент скорее жив, чем мёртв, – весело процитировал Стас, поймав мой растерянный взгляд.

Кровь прилила к лицу, на глазах выступили злые слёзы. Вот он какой! Надо же! Издевается!

– Ты мстишь мне что ли?! Я тебя ненавижу! Идиот! Я сама тебя сейчас убью! – я попыталась вскочить, но была удержана Стасом.

– Уймитесь, больная. И определитесь уже…

– Ах ты, подонок! Шкура продажная! Сколько он тебе заплатил, урод? Спиннинг пообещал? Удочку?! Шапку Мономаха? – проорала я и запустила в Стаса первым, что подвернулось под руку – небольшим медицинским флакончиком тёмного стекла.

Пузырёк попал в цель – по комнате тут же поплыл густой, тяжёлый запах нашатыря.

– Я тебя щас госпитализирую! – пригрозил Стас, отряхиваясь. – Как буйно помешанную! Будешь потом в дурке сидеть! Никто мне ничего не обещал! И обещанного не отдали…

– Какого чёрта ты наврал, что он умер?! – рявкнула я, игнорируя упрёк.

Стас недоуменно посмотрел на Чернова. Тот, согнувшись, хохотал – почти беззвучно.

– Да киллер твой умер, – нервно пояснил Стас, сообразив наконец в чём дело. – Убит выстрелом в сердце!

– Какое мне дело до какого-то киллера, если я видела, как весь в крови, упал на пол мой любимый мужчина?! – возмутилась я, еле живая от пережитого.

– Да это не его кровь!

– Кто упал? – тихо спросил Лёнька, разом перестав хохотать.

– Ты упал, идиот!

– Не-е-ет, – ласково протянул он, присев на корточки рядом с диваном. – Только что ты называла меня по-другому.

– Я пойду, да? – вмешался Стас, которому никто не ответил.

– Придурок? – приподнялась я.

– Нет, милая. Совсем-совсем по-другому, – улыбнулся он, останавливая на моём лице открытый и радостный взгляд.

– И не вспомню сейчас.

– А я напомню тебе. – Он приблизился, заглянул в глаза. – Там присутствовало слово «любимый».

Складка между бровей углубилась, взгляд стал совсем мальчишеский.

– Да, я люблю тебя, Чернов, – пошептала я, сдавая оружие.

– Не стоит так официальничать, малышка. Тем более что тебе