"Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 - Сандроне Дациери

– Ищу потихоньку. Нигерия – страна большая, – вздыхает он и чуть заметно пожимает плечами. – Но мы все равно его найдем. Я не сдамся.

Прижимаю Флетчера к себе. Пару секунд мы стоим, обнявшись, а затем я разворачиваюсь и обвожу рукой улицу:

– Итак…

Мы оба теперь смотрим на фавелу – деревянные хибары, бочки на крышах, клубки электрических проводов, спутанных, как вареные спагетти.

Я подношу к виску руку, в шутку салютуя Флетчеру:

– Готов строить школу, старина?

Он делает глубокий вдох, осматривая округу:

– Я готов, мисс Сантьяго. Ведите же меня.

Бет. Танджунг-Ру, Лангкави, Малайзия

Я откидываюсь на руки, поставив их за спину, и зарываю пальцы в теплый песок. Над пальмами взлетает стайка птиц; силуэты крыльев темнеют на фоне медово-золотого неба. Смотрю, как они парят над океаном в благоухающем вечернем воздухе и медленно тают вдали.

За прошедшие три недели я повидала немало великолепных закатов, но этот, пожалуй, самый прекрасный из всех.

Малайзия дала мне все, о чем я мечтала, и даже больше. Офелия наверняка наморщила бы носик, услышав о скромных маленьких хостелах для пеших туристов, в которых я останавливаюсь, но мне они подходят идеально. Ты встречаешь столько интересных людей, которые расширяют твои горизонты и бросают вызов предубеждениям. Чувствуешь, как постепенно меняешься день за днем.

На пляже компания подвыпивших студентов фотографируется на фоне заката. Самый высокий держит телефон над головой, стараясь уместить всех в кадр, поймать правильный ракурс, чтобы дома все с ума посходили от зависти. «Жизнь как море», – напишет он потом под этим фото. Или что-то подобное. Волны, солнце, счастье.

Нащупав в кармане шорт старый телефон-раскладушку, улыбаюсь.

В этом отпуске никаких селфи. Это моя малайзийская мантра. Пока я здесь, буду собирать воспоминания по старинке и хранить там, где никто до них не доберется. Прошли те деньки, когда я мотала себе нервы, придумывая идеальный пост в инстаграме, чтобы заработать одобрение незнакомцев или знакомых, которые мне даже несимпатичны.

Кроме того, отсутствие смартфона означает, что я пока не слушала подкаст о «Кувастине». И вряд ли когда-нибудь стану это делать. Не то чтобы я боялась, но он не для участников тех событий. Он для офисных клерков, любителей документалок о преступниках, для тех, кто скучает в метро по дороге на работу. Словом, для посторонних людей, которые совершенно не понимают – да и с чего бы им понимать? – каким потрясением обернулся для каждого из нас визит в эту гостиницу.

Вот уж не думала, что когда-нибудь смогу назвать себя разведенкой, не говоря уже о том, что это случится, когда мне еще нет и тридцати. Однако должна признаться, что я в каком-то смысле горда этим званием. Зла на Джеймса я больше не держу. На самом деле у меня практически не осталось к нему никаких чувств, кроме жалости. После нашего расставания он закрутил роман с Офелией, и вскоре ее брак с Джоно развалился. Развод стоил им уйму денег, и, как я недавно слышала, таунхаус в Примроуз-Хилл выставили на продажу, а Офелия живет у родителей. Со временем измены, обиды и ревность подточили старую дружбу, и университетская компания Джеймса развалилась.

Что касается меня, то, когда мы вернулись из Финляндии, я покинула Лондон и вернулась в Шеффилд, где снова начала общаться с друзьями детства. Я снимаю квартиру по соседству с мамой и теперь каждый день забегаю к ней поболтать и выпить чашечку чая. Я устроилась учителем в свою старую школу и уже весной начну работать. Я даже сходила на несколько свиданий, хотя никто меня пока особо не зацепил. Продолжаю встречаться, но с выбором не спешу. Посмотрим, как оно будет дальше.

Терапию в «Смол-ток» я не бросила и каждую неделю наблюдаю положительные изменения. Я уже девять месяцев не наносила себе ран. Хотя навязчивое желание иногда все же посещает меня, эти эпизоды стали очень редкими. Мы подали на отца в суд, и с него теперь должны взыскать украденные деньги. Когда их вернут, я скажу маме, чтобы она оставила их себе. Она ведь продала машину, чтобы погасить наш долг за «Кувастин», и слушать ничего не хотела. Я только сейчас понимаю, что, когда мы были детьми, мама пожертвовала ради нас всем, даже своим счастьем, а я так и не поблагодарила ее за это. Теперь пришел черед мне о ней позаботиться.

Легкие, пышные облака розовеют в лучах заката. Что может быть лучше, чем оказаться здесь год спустя после «Кувастина»? Сидеть в одиночестве на одном из самых красивых пляжей мира, смотреть, как небо меняет цвет, становясь из янтарного пламенно-багряным. В Лапландии, конечно, есть свое очарование, но я содрогаюсь от одной мысли о жутком, безумном отпуске среди льда и снегов. То, что там произошло, просто невозможно понять.

Ровно год назад в этот самый день – роковой День святого Валентина – машина с автопилотом везла нас в гостиницу, а мимо проплывали просторы морозной тундры и зазубренная линия горных вершин на горизонте. Я тогда думала, что это будет самая незабываемая поездка в нашей жизни. Я была так уверена, что знаю все наперед.

«После „Кувастина“ все изменится», – сказала я себе тогда.

Так оно и вышло.

Девять месяцев спустя

Йоханна. Психиатрическая лечебница Грурко, Центральная Финляндия

Йоханна вскрикивает и садится на кровати, зажав руками уши. Ее сердце бьется так сильно, что в такт ударам содрогается все тело.

В кошмаре снова приходил он. Надвигался, оскалив зубы, сквозь которые сочилась темная кровь, как нефть, что поднимается из земли.

– Mamma, ei hätää. Olet turvassa, lapsesi ovat täällä. Kukaan ei voi satuttaa sinua[367].

Инка гладит дрожащую руку матери сквозь рукав больничной пижамы. Она уверяет Йоханну, что та в безопасности, что ее дети рядом и никто ее не обидит, но сама при этом тревожится. Она бросает взгляд на брата, который сидит, слегка сутулясь, с другой стороны кровати. Они понимают друг друга без слов. Почти два года прошло с тех пор, как они вырвали мать из лап жестокого мужа. Ее психическое и физическое здоровье восстанавливается семимильными шагами. Тревожность, диссоциативное расстройство и приступы мании значительно снизились, однако на фоне новостей о том, что Хенрик пытается обжаловать приговор, начали терзать ее с новой силой. Ни лекарства, ни терапия, ни слова на нее не действуют.

– Muista… missä olet, – говорит Флетчер на ломаном финском, поглаживая руку