Песнь лабиринта - Ника Элаф

– Потому что я его знаю, – вздохнул Марк.

– Отлично вообще! А нам вы не говорили, кто он, потому что, – Кристин фыркнула, – надо, как в «Пуаро», собрать всех подозреваемых, запереть в комнате, чтобы никто не сбежал, и огласить, кто убийца, что ли?

Марк посмотрел на фотографию приложенной к фате записки.

– Я его не помню. То есть я точно знал этого человека, но при этом… такое вечное дежавю, которое никак не получается ухватить. Как слепое пятно.

«Или, в моем случае, глухое», – подумал Марк и замер, глядя на доску.

Таблетки, манипуляции. Психиатр. Параллели. Знакомый почерк. Рука. Золотой паркер, зажатый в пальцах. И оглушающая, блаженная тишина. В этом воспоминании он был уверен, потому что тогда еще его память принадлежала только ему. Тишина. Нулевое звучание.

Марк взял телефон и набрал номер матери.

Глава 13

Ален Ренар.

Он отложил маркер и несколько мгновений смотрел на доску невидящими глазами. А потом обернулся и сказал, обращаясь только к Алис:

– Этот доктор Ренар некоторое время был моим психиатром. Давно. Когда я был еще подростком. Он вел меня несколько лет. Все это почти стерлось из памяти. Тогда все решала Жанна, я в этом не разбирался, ну и был еще несовершеннолетним. Она много к кому меня водила, но ей казалось, что нет никакого результата. Потом нашла Ренара. Говорит, кто-то порекомендовал, она точно не помнит, откуда он взялся, но я думаю, что он это сам подстроил, я не верю в случайность. Многообещающий специалист, своя методика.

Казалось, Марк забыл, что в кабинете сидят еще Кристин и Себастьян, которые были не в курсе его истории. Алис понимала, чувствовала, что он сейчас рассказывает ей. И только ей.

– Я пытаюсь теперь восстановить хоть как-то, что со мной было… Вроде бы Жанна считала, что после Ренара мне стало лучше. Сам я плохо помню. Я рассказывал, что тогда все происходило как в тумане. И вот эти сеансы – прямо как провалы. Я не могу вспомнить ни его лицо, ни голос, смутно помню только силуэт. Он был высоким и худым. Кажется. Но все остальное – просто как слепое пятно. Человек-тень. Постоянно ускользающее дежавю.

Марк вздохнул, потер переносицу, как будто пытаясь сосредоточиться, поймать какую-то мысль.

– Возможно, Ренар применял гипнотерапию или что-то в этом роде, – продолжил он, снова глянув на доску. – Не хотел, чтобы я его запоминал. Помню только, что у него была ручка – золотой паркер. Иногда он что-то писал мне на бумаге, показывал рисунки. Он любил такие маленькие схемы-картинки, условные знаки. Палочки, черточки… поэтому и почерк врезался в память, наверное. И еще тишина. Потом это тоже исчезло из памяти, но сейчас как будто все сложилось в одну картину, – я понял, в чем дело. Тишина. Вот почему Жанна считала, что от сеансов есть толк. Рядом с ним у меня как будто пропадал вечный шум в ушах, я ощущал себя нормальным. Потому что он не звучал, понимаешь? Он не звучал, и поэтому тоже я не мог его запомнить. Не мог вспомнить, мне не за что было зацепиться.

Алис заметила, как Себастьян и Кристин переглянулись, но промолчали.

– Он как-то… делал это специально? – спросила она.

– Не думаю. Просто особенность. Хотя… чем более психопатичен человек, тем он глуше звучит, не знаю, как объяснить. Проще, без полутонов, оттенков. Многие считают, что маньяки интересны, загадочны, но на самом деле наоборот. Они примитивны. Пусты. Ни глубины, ни сложности, никакого разнообразия эмоций. Поэтому, наверное, там и нечему звучать. Но Ренар… Нет, это было другое. Оглушительная тишина, отсутствие звука.

«Банальность зла», – вдруг подумала Алис.

Марк отошел к своему столу, присел на него, скрестив руки на груди, и тяжело выдохнул.

– Но так или иначе, я смог как-то оправиться после той истории в клубе. Даже поступил в университет. А потом началось что-то странное. Я думал, что от учебы и напряжения. Новые знакомства, общение, занятия. Всего стало слишком много. И это чужое звучание… Мать говорит, что я ходил к Ренару почти каждую неделю. Потом два раза в неделю. Я помню только… да, ощущение тишины. Как будто только с ним я наконец выключался, успокаивался. Но при этом меня как будто разрывало изнутри, не знаю, как это описать. Такая тишина, глухая, словно тебя положили в гроб. А потом, после, все кажется адски громким, и я сам как будто… еще мучительнее взрывался.

Марк помолчал. Алис вспомнила свой университет. И тех, кто были не такие, как она. Тех, кто таких, как она, даже не замечал, считая пылью под ногами. Тусовки, клубы, дорогие машины – все они жили какой-то своей, недоступной и непонятной жизнью. Марк наверняка принадлежал к такому кругу. Мальчик из богатой и влиятельной семьи. Да, когда-то Алис, может быть, злилась на этих привилегированных детей, которым не надо было трудиться, терпеть, голодать, экономить, выгрызать свое место под солнцем. Но теперь она вдруг подумала, насколько тяжело вся эта шумная, беззаботная жизнь могла даваться таким, как Марк. Тем, кому тоже приходилось изображать нормальность. Тем, кто, несмотря на все привилегии, тоже блуждал по лабиринту в своей голове, прислушиваясь к тяжелым шагам Минотавра.

– Это было похоже на маятник, – продолжил Марк, по-прежнему обращаясь только к ней. – Мозг словно работает на самых больших оборотах, все чувства обостряются, эйфория, ощущение всемогущества, а потом как будто падение в пропасть, бессилие, дереализация. И каждый раз амплитуда все больше, все острее. Ощущение мутного зеркала стало сильнее, я вообще практически не помню то время. Что со мной было, как я пытался учиться, жить, притворяться нормальным. И случился срыв. Я рассказывал. Тогда все сложилось как-то неудачно, весь год вообще вышел… адским. Сначала та история в клубе. Потом, когда я худо-бедно начал приходить в себя, всплыла информация о сумасшествии деда. Мать шла на выборы, нашу семью трясли журналисты. Ну и как вишенка на торте – развод родителей. Меня забрали в больницу прямо из университета. Кажется, на том этапе Ренар еще появлялся. Надо уточнить, из какой конкретно клиники меня забрал Жан. Не исключено, что из той, где работал Ренар. А дальше… дальше он как будто исчез из моей жизни. После общения со Штойбером и того санатория в горах. Такого неожиданного… не исцеления,