Лондонский матч - Лен Дейтон

– Ваши отживающие свой век партийные лидеры суются не в свое дело и ничего не понимают в экономике, только снимают с нее пенки. Они не желают, чтобы на их место пришли умелые организаторы промышленности, технические эксперты и опытные администраторы, которые смогут создать систему приоритетов, способную поднять экономику.

– Партия…

– …остается превыше всего. Да, вы это уже говорили.

– …близка к рабочему классу.

Он был явно возбужден моим замечанием.

– Она близка к рабочему классу, потому что заключила с ним молчаливое соглашение. Рабочие остаются вне политики, а партия обеспечивает, чтобы ни один из них не выбивался из сил на работе. Это было хорошо во времена Ленина, но сейчас никуда не годится. Русская экономика в провале.

Штиннес потер щеки, видимо, встревоженный этой мыслью.

– Но если они заставят фабрики работать и рабочие места получат только те, кто хочет интенсивно трудиться, страна будет ввергнута в стихию алчности, страха и борьбы, характерную для капиталистической конкуренции. Тогда окажется, что и революция была не нужна, и снова возникнет угроза гражданской войны.

– Да, это проблема, – согласился я.

– Партия твердо стоит против такого рода реформ, – заявил Штиннес.

– Но экономика продолжает падать. И в один прекрасный день советские генералы и адмиралы наткнутся на противодействие из-за безрассудных затрат на пушки, танки и корабли. Экономика не позволит больше таких роскошеств.

– И тогда военные тоже примут участие в реформах? – презрительно сказал Штиннес. – Так вы утверждаете?

– Примерно.

– Но уже не при вашей жизни. И не при моей.

Когда он выдвигал свои аргументы, он весь подавался вперед, и глаза его горели, а сейчас он сразу сник, вздохнул и откинулся назад на спинку софы. Внезапно, на короткий момент, я увидел совсем другого Штиннеса. Было ли это тяжкое состояние, которое объясняется непрерывной болью? Или это было сожаление о том, что он дал мне возможность увидеть, кто он на самом деле?

– А вам-то какое дело? – спросил я. – Вы теперь сами капиталист, разве нет?

– Конечно, я капиталист, – ответил он, улыбаясь. Но эта улыбка не была успокаивающей.

Из Бервик-Хауз я поехал прямо на совещание, куда меня пригласили к половине шестого. Это было совещание руководства департамента, которое уже длилось около часа. Я подождал в приемной и был приглашен в кабинет около шести часов. Генеральный директор, в одном из своих поношенных костюмов, сидел в кресле. За столом – Морган, Фрэнк Харрингтон, Дики и Брет Ранселер. Это был неполный состав. Заместитель уехал по личным делам в Нассау, а управляющий по европейским вопросам – на встречу в Мадриде. Перед каждым был бокал, на столе стоял кувшин со льдом, а на боковом столе приготовлен обычный набор спиртных напитков. Однако все отдавали предпочтение минеральной воде «Перрье», не считая Фрэнка Харрингтона, который держал в руках стакан с виски и неотрывно глядел на него, как провидец смотрит на свой хрустальный шар. Из уважения к ГД никто не курил. Мне показалось, что это доставляет Фрэнку неудобство. Похоже, он догадался о моих мыслях и сложил губы так, как он это делал, закуривая трубку.

– А… – сказал ГД, повернувшись, чтобы видеть, как Морган вводит меня в кабинет, и постучал карандашом по столу.

– Сэмсон, – представил меня Морган. Это была одна из его обязанностей напоминать ГД имена сотрудников, иначе возникали сложные для него случаи.

– А, Сэмсон, – сказал ГД. – Вы только что говорили с нашим русским другом. Почему бы вам не налить себе выпить.

– Да, сэр.

В полированной поверхности стола отражались флюоресцентные лампы. И я вспомнил, как Фиона говорила, что флюоресцентное освещение делает вкус джина «странным». Это было, конечно, результатом ее изнеженного воспитания, но она никогда не пила ничего в дешевых ресторанах, барах на углу или в офисах. И я никогда не мог отделаться от мысли, что ее теория могла быть верной. Хотя и не позволял ей вторгаться в мою привычку пить.

Наливая себе джин с тоником, я огляделся. Сэр Генри Кливмор, похоже, был сегодня в хорошей форме. Несмотря на морщинистое лицо и дряблые щеки, его глаза под тяжелыми веками были ясными и голос тверд. Его редкие волосы были аккуратно причесаны, так, чтобы их казалось больше, и он держался спокойно и не заикался, как это с ним бывало.

Я точно понял, о чем они только что говорили. Было непохоже, чтобы Брета на таком совещании забрасывали вопросами. ГД едва ли мог позволить Дики и Моргану давить на Брета. Насколько я знаю старика, он предпочитал оставаться в стороне от грязных дел. Так он поступал и раньше. Он передавал все это службе внутренней безопасности и давал им возможность сколько угодно марать их руки. Для старика самым страшным была нелояльность, и он бежал за милю даже от ее запаха.

И Брет не выказывал никаких признаков напряженности. Он сидел рядом с ГД, напоминая манекен в витрине. Дики был одет в замшевую куртку: это была уступка безукоризненному вкусу ГД. Морган нервно подергивался, а Фрэнк выглядел уставшим. Фрэнк как раз мог позволить себе выглядеть уставшим, он был единственным в кабинете, кто остался бы в стороне, если бы они открыли дело на Брета. И если для Брета дела обернутся плохо, то Фрэнка попросят еще остаться в Берлине. А если учесть, что Фрэнк уже собрался в отставку, это означало более высокую пенсию и множество других привилегий, чтобы его уговорить.

– Вы записывали свой допрос? – спросил меня Морган.

– Да. Но это не был собственно допрос, – сказал я, подвигая стул и садясь за стол лицом к ГД. – Записи сейчас расшифровываются.

– А почему же это не был допрос? – сказал Морган. – Вам ведь была дана инструкция.

Морган достал блокнот и карандаш. Он был одет в новый костюм – темно-серый, почти черный, хорошо на нем сидящий. В белой рубашке с жестким воротничком он походил на амбициозного молодого газетного репортера, кем и являлся до недавнего времени.

Я не ответил Моргану. Я смотрел прямо в глаза ГД с воспаленными веками.

– Я направился в Бервик-Хауз, потому что главный следователь ничего не мог добиться. Моя задача состояла в том, чтобы понять, в чем же дело. У меня мало опыта в проведении допросов.

Я говорил достаточно громко, но ГД все равно приставил руку к уху.

– И что вы делали с ним? – спросил ГД.

Остальные вежливо отступили на второй план, давая возможность ГД первому меня расспросить.

– Он нездоров, – ответил я. – Он постоянно испытывает боль.

– И это