Другие американцы - Лайла Лалами

Повернуть ее или оставить лежать на боку? Я осторожно повернул ее на спину, похлопал по щекам, расстегнул воротник. Мне удалось нащупать у нее пульс, но разбудить ее я не смог, не смогли и врачи, которые приехали на «скорой». К тому времени, как отец и сестра приехали в медицинский центр «Хай-Дезерт», она уже умерла. Легочная эмболия. До сих пор помню с поразительной ясностью, как в бесцветном больничном коридоре отец пытается объяснить врачу, что это, должно быть, какая-то ошибка, этого просто не может быть. Она не больна, только чуть-чуть кашляет.

Но никакой ошибки не было, мама умерла. Когда я вернулся в наш опустевший, темный дом, ее там не было. Она не окликнула меня из спальни и не спросила: «Ты что, еще не спишь? Ложись скорей, завтра в школу». Утром она не потягивала кофе, облокотившись на столешницу и глядя в окно на новый день. И не спросила: «Ты не забыл вчера вынести мусор? Какой-то странный запах». Не взъерошила мне волосы, не поинтересовалась, хорошо ли спал. Я вообще не спал, ни в ту ночь, ни во многие, последовавшие за ней. Слишком ощутимым было мамино отсутствие, я не мог позволить снам завладеть мною.

На похороны приехали тети Аура и Эстелла из Эль-Монте, прилетел дядя Пол из Орегона. Они купили мне черный костюм, помогли завязать галстук и рассказали множество историй о маме, которые я раньше не слышал: как мама выиграла второе место в танцевальном конкурсе на фестивале в округе Оранж; как она покрылась волдырями, когда сдавала экзамен на право работать учительницей в школе; как она могла сыграть на слух любую, даже самую сложную мелодию на скрипке; как всего через три недели после рождения Эшли она отправилась в Сонору помочь попавшей в беду кузине. Все эти истории рассказывались, чтобы утешить меня, но только еще больше мучили. Мне хотелось, чтобы все родственники поскорей уехали. Потом они уехали, дом снова опустел, и я пожалел, что никто из них не задержался подольше. В школе я почувствовал себя чужаком. Товарищи по джаз-банду подарили открытку с соболезнованиями, которую все подписали, но весенний концерт я пропустил и чувствовал себя лишним, когда они обсуждали его. Несколько ребят из бейсбольной команды подошли, чтобы выразить соболезнования, но во время обеда сторонились меня, как будто мое горе было заразным. А когда я вернулся домой, отец сидел в темноте, пил и смотрел в одну точку. В доме стояла такая глухая и неумолимая тишина, что Эшли ушла ужинать к Джонсонам, шумным соседям, жившим через два дома от нас.

– Пап, хочешь, просто поужинаем хлопьями? – предложил я.

– Как хочешь, – ответил отец.

Домашнее задание я делал в гостиной и, чтобы заполнить тишину, включил телевизор. Звук, как ни странно, успокаивал, хотя и мешал сосредоточиться. Я читал и перечитывал одни и те же три-четыре строчки в учебнике, а мысли мои постоянно возвращались в те далекие дни, когда мама была жива и здорова. Она никогда больше не придет смотреть, как я играю в бейсбол с командой, в которую с таким трудом попал, не подскажет, как правильней держать музыкальную интонацию во время игры на гитаре, не притворится, что смеется моей глупой шутке. Я даже не осознавал, насколько близки мы были, пока она не умерла.

Потом Эшли начала ходить с Джонсонами в церковь, где по вторникам и четвергам проводились популярные занятия по изучению Библии. В такие вечера она возвращалась домой с довольным выражением лица, и я уверен, что это выражение не могло быть вызвано исключительно угощением, без которого не обходилось ни одно занятие. Родители регулярно посещали церковь, хотя и не сыпали цитатами из Писания, не раздавали религиозные буклеты соседям и не закатывали глаза при слове «эволюция», как Джонсоны. Но теперь отец по воскресеньям даже из дому не выходил.

– Пап, мне приготовить макароны с сыром? – спрашивал я.

– Как хочешь, – отвечал отец.

Я начал приходить домой пораньше, чтобы успеть приготовить ужин. Я слишком часто пропускал тренировки, и меня исключили из бейсбольной команды. В сентябре, когда самолеты врезались во Всемирный торговый центр в Нью-Йорке, отец распрямился в своем кресле и впервые обратил внимание на телевизор. С тех пор он смотрел «Фокс ньюс» с такой громкостью, что я уходил к себе в спальню, якобы для того, чтобы делать уроки, хотя большую часть времени что-то читал или играл на гитаре. Учился я теперь плохо.

Зато готовил хорошо. Почти каждый вечер к семи у меня было готово основное блюдо и гарнир к нему. Отец съедал все, что я перед ним ставил, но Эшли всегда спешила к Джонсонам и никогда не доедала свою порцию, приходилось доедать за нее. Я сильно растолстел, и в основном не в тех местах, в каких следовало. Когда я шел по школьному коридору, мне казалось, что все пялятся на сиськи, выросшие у меня под футболкой. Теперь, когда я здоровался с Мэдди Кларк, она брезгливо ворчала что-то в ответ. Всего несколько месяцев назад я на голову возвышался над остальными мальчиками, а теперь стал еще более заметным, но странным образом чувствовал себя невидимкой. Дни превратились в череду механических действий: подъем, дорога в школу, возвращение домой, готовка ужина, сон, и все заново.

До маминой смерти я планировал поступить в университет, изучать логопедию. В детстве у меня были трудности с произношением и понадобилось несколько месяцев терапии, чтобы преодолеть их. До сих пор помню, какой радостью для меня была эта победа. А поскольку мама преподавала детям, для которых английский был неродным, мне казалось, что такая карьера – работа с детьми – мне подойдет. Но в декабре, в выпускном классе, когда пришло письмо о приеме в институт, энтузиазм мой уже угас, и я не был уверен, что логопедия – это мое.

– Пап, как ты думаешь, мне поступать? – спросил я.

– Как хочешь, – ответил отец.

Мне трудно было избавиться от ощущения, что теперь я сам себе родитель. Я ходил за продуктами, готовил и стирал. Когда у Эшли начались месячные, именно я пошел с ней в магазин за тампонами. У отца постоянно возникали проблемы с деньгами, поэтому я нашел подработку в кафе-мороженом. Денег все равно не хватало, и каждый месяц мне приходилось решать, какие счета оплачивать, а какие оставлять без внимания. Я хотел, чтобы хотя бы в этот раз отец помог мне, направил меня, поговорил бы со мной о будущем, помог сделать выбор. Если ему это было не по силам,