Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон

«Если там окажется плохо, я всегда смогу найти другое место», — подумала потом Никки.

И как легко такие мысли опровергаются действительностью, заключила она позже, когда за ветрозащитными лесополосами показалась ферма. Такси свернуло с моста, и перед ними за прямыми, как стрела, полями и дренажными каналами предстала усадьба — изящный, светлый островок покоя, тепла и надежды.

Семья — пожилые супруги и их взрослая дочь, все в весьма причудливых нарядах — приняли бесчувственную девочку с заботливой тревогой и уложили ее на диван посреди красивой, залитой светом гостиной. Они прощупали пульс, приподняли веки и с живым интересом и вниманием осмотрели зрачки. Затем улыбнулись Никки и пообещали позвонить, как только появятся новости.

— Передайте ей, что она всегда может вернуться домой, когда захочет. — Она отдала им ключи от квартиры и попросила передать их Милле, когда та придет в себя. В конце концов она покидала этот дом без страха, твердо веря, что здесь ее младшая сестра сможет начать жизнь заново.

Квартира была пуста и казалась тоскливой, как тюрьма, — да и как иначе!

Никки достала из ящика батик и принялась разглядывать угловатые фигуры, раздумывая, что делать дальше. — Мама! — произнесла она в пустоту комнаты. — Я не знаю, куда мне себя деть.

На какое-то время она забылась, глядя в серое сияние дня.

Мимо окна пролетела птица, тень от ее крыльев на мгновение скользнула по стеклу. Никки уловила это мимолетное ощущение, впитала его и сохранила в себе. — Почему ты говорила, что Милле может сама о себе позаботиться, когда это было не так, мама? — спросила она воздух.

Ответ она знала. Он был пугающе и оскорбительно прост и не приносил облегчения.

«У Милле свое место в жизни. Все предрешено уже давно». Так тоже говорила мать, и это было жестоко. Никогда, ни за что на свете она не опустила бы руки так, как это сделала мать. Неужели отец мог прикоснуться и к ней?

Она усмехнулась. — Черта с два! — закричала она так, что комната зазвенела. Разве она, как ее мать, просто стояла бы и смотрела, как отец измывается над младшими? Разве смотрела бы?

И она почувствовала, как этот вопрос повис в воздухе. Именно там, прямо над ней, тяготело проклятие дукуна. Это из-за него и этого омерзительного вопроса — сделала ли она все, что могла — застыли тени.

Чертов дукун.

Она дышала тихо и размеренно, держа на коленях кукол и обрезки ткани. В голове пробуждались новые мысли, складываясь в расчеты. Она позволяла им течь сквозь себя, пытаясь заглянуть в лицо собственному будущему.

Затем она импульсивно поднялась, промчалась по лестничной площадке и побежала к центральному вокзалу. Плевать на время, не глядя на расписание и номера платформ, она просто доверилась инстинкту и запрыгнула в первый же вагон с открытыми дверями. Она даже не запыхалась. Просто осознала, что уже едет и куда именно едет. Выйдя из поезда, даже не проверив, та ли это станция, она пересекла автобусную стоянку, пошла по главной улице против людского потока и остановилась лишь тогда, когда позади осталась Гроте Керк, а перед глазами выросла дверь Петера де Бура — точь-в-точь как она видела по телевизору.

Дальше инстинкт ее не вел. Какие-то дети показывали на нее пальцем, пока она стояла с опущенными руками, а мужчина, пекший крошечные оладьи-эблескивер в огромных количествах прямо посреди Гроте Маркт, буравил ее спину недоверчивым взглядом.

Она разглядывала очертания входной двери. Ласкала взглядом латунную ручку. Протянула руку и взялась за нее.

Кто-то дернул ее за плечо, отчего она вздрогнула от испуга.

— Ты что делаешь? — Хотя продавец оладий, похоже, сам смутился своей бесцеремонности, он все равно оглядел ее с ног до головы, словно она могла наброситься на него. — Извини уж, — добавил он. — Надо быть настороже. Не так давно я спас Петера де Бура от одного безумца, который пытался его зарезать.

Никки отпустила дверную ручку и бежала без оглядки, пока не очутилась в конце Зейлстрат, прямо у Стадс Кафе.

Редкое чувство растерянности и смятения овладело ею. Она прислонилась к водосточной трубе — и чтобы удержаться на ногах, и в надежде, что холодный металл остудит ее мысли. А потом заплакала — впервые после смерти матери. Это были судорожные всхлипывания, слезы давались с трудом. Прохожие сочувственно поглядывали на нее, но никто не останавливался, да это и вряд ли бы помогло. Кто мог утешить ее в этой мешанине чувств — в тоске по любимому человеку, в горечи от осознания того, кем она сама стала, и, главное, в скорби по той жизни, которой человеку никогда не суждено достичь, несмотря на все великие мечты?

Она посмотрела в сторону Гроте Маркт и взяла себя в руки. Теперь она позвонит в дверь Петера де Бура, несмотря ни на какого продавца оладий.

Она сделала пару шагов к площади, но растеряла всю решимость уже у первой же тихой боковой улочки, Ньюве Грунмаркт. Она лихорадочно вглядывалась в пространство узкой площади в поисках хоть какой-то опоры. Вокруг не было ни души, но окна светились теплом домашнего уюта, приковывая ее взгляд к надежным фасадам домов. Она скользила глазами вверх, вниз, вдоль стен, пока в самом верхнем окне не заметила объявление. Оно было скромным, почти неприметным — разглядеть его удавалось лишь потому, что фасад здания был безупречно опрятен, а буквы были высотой не меньше тридцати сантиметров.

«Сдается квартира», — гласило оно.

На этот раз Никки у звонка не колебалась. Она нажала на кнопку и поправила волосы.

Дверь открыла довольно молодая женщина. Она долго стояла на пороге, даже не думая приглашать Никки войти. Маленькая девочка в дорогой пестрой одежде так и вилась у ее ног, сворачивая шею, чтобы разглядеть гостью.

Женщина высказала все напрямую. Она окинула ее оценивающим взглядом, взвешивая и находя слишком легкой. И хотя Никки не ожидала услышать именно эти слова, она все же оценила ее прямоту. — К сожалению, мы не можем сдать квартиру цветной.

Вот так.

— Но вы можете ее купить, если средства позволяют, — добавила она скорее с чувством превосходства, чем с издевкой.

Ребенок отпустил колени матери и отступил назад. Когда девочка подрастет и сама сможет определять свое место в жизни и