Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов

чего с ними не договорившись, пошёл я советоваться с Отцом Павлом. Тот не сразу поверил в реальность того, до чего не докопались милицейские следователи, думал, что я его разыгрываю. Потом признался, что совершенно не представляет, как подступиться к данной проблеме:

— Жалко даже не уголовных шавок, а наших эмбрионов. Лет через пять очнутся и спросят себя: «Неужели я в самом деле всё это делал?» Недаром же самые жестокие каратели в Латинской Америке из подростков. На людей смотрят как на лягушек. Иди к Дрюне, он ближе к ним по возрасту: может, лучше всё сообразит.

Вот вам и всесильный, всезнающий аятолла Воронец!

Дрюня воспринял ситуацию серьёзно, но без паники. Пообещал, что сам разберётся с придурками. Если история с артёмовской поножовщиной почти примирила его с зазнаистостью «Высоцких» (наконец-то вели себя по-мужски), то их закадровая деятельность вызвала в нём новый прилив презрительности за сам факт коварного выстрела в ночи по беззащитной жертве.

Дождался дежурства по Симеону своего командорства и по одному стал выдёргивать «Высоцких» прямо с училищных занятий к себе в кабинет, дабы сказать каждому из них в отдельности одно и то же:

— Дорогой Саша (Коля, Петя), или ты в двадцать четыре часа вместе с родителями покинешь на два года остров, или дашь мне слово, что до конца учёбы без моего, и только моего, разрешения ни разу не покинешь Симеон.

Разумеется, все выбрали второе и — самое удивительное — не были в тот момент за такой ультиматум к Дрюне ни в малейшей претензии. Даже вздохнули с некоторым облегчением, прекрасно понимая, что их разбойничьи рейды рано или поздно обнаружат себя и обернутся бедой не столько даже, может быть, для них самих, сколько для Сафари в целом. Артёмовская драка и без того сделала их героями в глазах всех симеонцев моложе двадцати лет, тщеславие было удовлетворено, а произведённые теракты насытили и чувство мести.

С их подельниками-легионерами Воронцов-младший велел разбираться мне:

— Придумай им особые спецзадания и вместе с жёнами отправь, желательно навсегда, на материк.

Что я с облегчением и сделал.

Все эти события уместились в каких-то три осенних месяца, а затем, казалось, всё пошло своим стабильным чередом. Методично перестраивался посёлок, хорошели фешенебельные Родники, освободившись от последних строительных лесов, умиротворённо сияла Галера. Плотный график премьер, публикаций, концертов, соревнований, свадеб, деторождений и презентаций заполнял весь досуг симеонцев и создавал у них вполне бодрое мироощущение. Но что-то во всём этом было уже не то. По крайней мере, нас троих: меня, Вадима и барчука — не покидало предчувствие, что мы находимся на пороге какой-то большой катастрофы. И на всякий случай мы потихоньку принялись готовить себе запасные аэродромы на материке — покупать квартиры в Москве, Краснодаре и Сочи.

А потом наступила кошмарная зима 1996 года, когда кадры холодного, тёмного Владивостока ежедневно замелькали на экранах московских каналов. Как ни сопротивлялись Катерина, Аполлоныч и Дрюня, ночную подсветку посёлка, видимую из Лазурного, пришлось отключить, рекламу круглогодичного отдыха на Симеоне приостановить, а выдачу больших зарплат дачникам временно ограничить. Но было поздно — сафарийская сытость стала бельмом на глазу уже не только Владивостока, а всего двухмиллионного Приморья. Власти можно было подкупить, уголовников запугать, а как быть с общей биотолпомассой, настроенной бесповоротно враждебно? Если раньше на материке случались хулиганские нападения только на одиноких легионеров или мотовзводников, то теперь активному остракизму и рукоприкладству стали подвергаться и рядовые симеонцы. А несколько домов симеонцев в Лазурном были подожжены.

— А что я могу сделать, — оправдывался Севрюгин, — если все упорно считают, что Сафари нажилось только на «золоте партии». Олигархов единицы, и у всех бригады телохранителей, и они далеко, поэтому их никто и не гнобит. А признать, что рядом три тысячи человек живут в масле, потому что хорошо работают, — с этим русская психология справиться ну никак не может.

В один прекрасный день мы вдруг обнаружили, что наш остров превратился в закрытую зону. С массой удовольствий и развлечений, но зону, из которой лучше лишний раз на материк не высовываться. Это было совершенно новое ощущение. Одно дело, когда ты сам не хочешь никуда выезжать, и другое, когда тебя вынуждают никуда не выезжать. Хотя на что, собственно, мы рассчитывали, снова и снова создавая себе новые степени автономии? Ну и досоздавались!

— Это хорошо, что мы на острове и вовремя объединились с посёлком, — резюмировал Аполлоныч, — иначе получили бы такого же красного петуха в Галеру. Будем уповать, что экономические катастрофы у Приморья рано или поздно пройдут, главное сейчас — сохранить своё островное самоуважение, жить, как жили, и меньше подставляться под чужие стадные нападки.

— Если мы ничем не ответим, это будет косвенным признанием нашей слабости и нашей несуществующей вины, — Принц крови жаждал адекватных действий.

— А я тоже считаю, что лучше всего завистливую чернь полностью проигнорировать, как мы раньше всех газетчиков проигнорировали, — стала на сторону Чухнова Катерина-Корделия. — Почему бы нам не взять паузу на два-три месяца и ничего в лазурчанские магазины не давать?

Так и сделали, объявив Симеону месячные каникулы. Мол:

— Многие заводы практикуют общий уход в отпуск, давайте и мы попробуем. На ваш законный очередной отпуск это никак влиять не будет.

Никто не возражал. Под этот предлог мы почти полностью прекратили вывозить свои товары и резко сократили пропуск на остров вольных посетителей, пускали только тех, кто заранее выкупил путёвки в наши пансионаты и гостиницы.

— У нас профилактический ремонт, — отвечали мешочникам и спонтанным гостям билетёры на причале Лазурного. — Да, именно всего острова.

Симеонцы довольно ухмылялись, слыша это. Приятно было как бы заново почувствовать себя безграничными владельцами отдельно взятой и никому не подвластной земли. С тем же сладким удовольствием, как когда-то зграйщики в ноябрьскую забастовку против Воронца все запрятали свои будильники и рабочую одежду, до полудня валялись в постелях, моционно прохаживались по всем островным закоулкам, захватив еду, шли во все поселковые забегаловки, где часами играли в настольные игры, смотрели новости, получали удовольствие от постоянной ротации перед глазами приятелей и приятельниц. Пьяных не было или почти не было. Зато как-то вдруг повсеместно вспыхнули танцы и пение под баян или аккордеон, хвастовство принесёнными из дома кулинарными блюдами, нескончаемое (даже у мужчин) обсуждение одежды друг друга. Причём прежнего разделения на отдельные группы корешей тоже не наблюдалось. В этом и состоял главный кайф такого времяпрепровождения, что все одинаково свободно барражировали по посёлку, Сафари и Родникам, всюду находя лишь приветливость и радушие и никого собой не напрягая. Молодёжь и та