Однажды в Гарлеме - Колсон Уайтхед

На борту гастрольного автобуса белели курсивом гигантские буквы, имя руководителя оркестра, местами виднелись тусклые пятна — белая голытьба в каком-нибудь захолустье забросала автобус яйцами, но могло быть и хуже. Едва музыканты в щегольских светло-голубых костюмах и в продолговатых — точь-в-точь как глаза стрекозы — темных очках ступили на тротуар, толпа разразилась воплями. Фредди подхватил: пижоны уже тогда производили на него впечатление. Сам Кэл прибыл тем же вечером, но попозже. Его знакомая в Вашингтоне готовила вкусные завтраки, ну и по части прочих утренних удовольствий тоже кое-что соображала — по крайней мере, так говорили.

Оркестр вереницей вошел в фойе, точно на сцену, поскольку сегодняшнее их представление ничем не отличалось от ежевечерних концертов — демонстрация шика, доказательство негритянского совершенства. Едва шоу закончилось, как зрители разошлись и улица смолкла — до появления следующей знаменитости. Тетя Милли любила читать о «Терезе» в колонках светских сплетен: «До нас дошли слухи, что некий повеса с бархатным голосом на прошлой неделе устроил в дивном отеле „Тереза“ настоящий переполох с одной из кремовых красавиц „Савоя“. Похоже, его жена решила сделать ему сюрприз на день рождения и задула все свечи на их семейном тортике…» После смерти матери Карни пару лет жил с тетей и Фредди. И когда тетя Милли вскрикнула, прочитав, что написали в «Курьере» о возвращении оркестра Кэллоуэя, Карни был на кухне. «Разве там были сотни человек? По-моему, не было», — сказала тетя.

Вечером того дня, когда Карни подписал договор аренды на магазин, киностудия «XX век Фокс» устраивала в отеле прием по случаю премьеры фильма «Кармен Джонс» с участием Гарри Беллафонте и Дороти Дэндридж. Через три квартала, на Седьмой, покачивались и наклонялись массивные прожекторы. Автомобили текли по Сто двадцать пятой как гудящая черная патока, копы сердито махали шоферам. Из-за угла бил такой ослепительный белый свет, точно земля раскололась и вот-вот начнется диковинное извержение. Свежеиспеченное соглашение Карни с компанией «Недвижимость Салерно» с такой помпой не отмечали. О нем не писали газеты, но Карни считал его по-своему судьбоносным. Как будто все эти прожекторы светили именно для него.

Теперь возле отеля нет былой суеты. Центровые гостиницы смекнули, в чем выгода, и распахнули двери перед чернокожими постояльцами, а многолетние кутежи, азартные игры за полночь и дикие выходки, попадающие в колонки светских сплетен, лишь портят репутацию. В баре теперь скорее пропустишь по стаканчику с каким-нибудь сутенером или труженицей панели, чем с тяжеловесом Джо Луисом или гранд-дамой из негритянского света. Кофейню, где некогда очаровывал официанток баптистский пастор Адам Клейтон Пауэлл-младший, выкупила «Чок Фулл о’Натс». Кофе стал лучше, как и жратва, и Карни решил: невелика потеря. А отель «Тереза» оставался самим собой, центр негритянского мира, и тринадцать его этажей сулили такие возможности и славу, о которых их родители и деды даже не помышляли.

Ограбить отель «Тереза» — все равно что помочиться на статую Свободы. Все равно что перед Мировой серией в сезоне Главной лиги бейсбола подлить Джеки Робинсону снотворного в напиток.

— Черт подери, Билл! — воскликнула Сандра. На плите что-то горело, и сквозь кухонное окно в зал валил серый дым, густой от жира.

— Понял, босс! — ответил повар, отводя глаза.

Сандра умела себя поставить — и с кухонными работниками, и с назойливыми посетителями. Танцы в «Аполло» научили ее, как обращаться с самцами. Учитывая, что отель славился полуночными развлечениями, наверняка мужчины угощали ее в баре напротив фойе: во времена ее молодости все собирались именно там. Помогали ей прикурить, расточали скучные обещания. В дни былой славы — и Сандры, и отеля. Как-то раз Карни спросил, почему она бросила танцы. «Малыш, — ответила Сандра, — если Бог говорит тебе, что пора завязать, лучше к Нему прислушаться». Она сняла высокие каблуки и надела фартук, но распрощаться со Сто двадцать пятой улицей не сумела — из окна «Терезы» был виден «Аполло».

Наутро после встречи с Фредди в «Ночных птицах» Карни признал мудрость слов Сандры: это верно, надо трезво оценивать свои возможности. Ну нет у него знакомых, кому можно сбагрить улов из отеля «Тереза», даже если кузен считает его аферистом. Три сотни номеров, бог знает сколько гостей держат деньги и ценные вещи в сейфах за стойкой регистрации: Карни понятия не имел, как к этому подступиться. Как и Буксбаум, его человечек с Кэнал. Его хватит удар, если Карни заявится к нему с таким уловом.

Сандра подлила Карни кофе, он даже не заметил. И в замыслах, и в делах Карни выбирал не то чтобы кривые дорожки — разве что не очень прямые. Какое-нибудь украшение, электроприборы, которые ему приносил Фредди и еще кое-кто из местных, — другое дело. Ничего серьезного, ничего, что привлечет нежелательное внимание к его магазину, маска, которую он являл миру. Если он и ловил кайф, обращая неправедно нажитое добро в легальные товары, — по телу пробегал разряд, точно он включился в розетку, — он все же управлял этим кайфом, а не наоборот, каким бы пьянящим и мощным ни было это чувство. У всех есть тайные закоулки и переулки, которые никто не видит, но главное все же центральные улицы и проспекты, то, что значится на чужих картах твоей личности. И если душа его время от времени вопила, кричала, куда-то рвалась, то все-таки не так, как у отца. Та немощь совершенно его подчинила. И Фредди поддавался ей все больше и больше.

Да, Карни кривил душой — а как иначе, с таким-то отцом. Но все-таки нужно трезво оценивать свои возможности и правильно ими распоряжаться.

Из бара, отделявшего кофейню от фойе, в зал вошли два чувака в полосатых костюмах — наверное, торгуют страховками. Сандра сказала им, чтобы присаживались за любой столик, а когда она повернулась к ним спиной, они уставились на ее ноги. У нее красивые ноги. Эта дверь. Через нее можно выйти в бар, а оттуда в фойе. В фойе можно попасть тремя путями: из бара, с улицы и из магазина одежды. Плюс лифты и пять лестниц. За стойкой регистрации трое мужчин, постояльцы приходят и уходят круглосуточно… Карни осекся. Отхлебнул кофе. Порою он забывался, и мысли его устремлялись в такую вот сторону.

Фредди в «Ночных птицах» взял с него слово подумать: он знал, что если Карни как следует обдумает очередное его предложение, скорее всего, согласится. Поглазеет ночку в потолок — и готово дело, словно из-за созерцания трещин на потолке его самообладание тоже давало трещину. Так уж у них повелось, как у Лорела с Харди: Фредди убалтывает его на очередную непродуманную аферу, а потом их контрастный дуэт сматывается от последствий. Опять ты меня втравил не пойми