Тайна серебряного креста - Марина Серова

в холодное кожаное кресло напротив зловеще закрытой двери кабинета Головина. Приемная дышала дорогой пустотой: полированный орех мебели, абстрактная картина в золотой раме, ваза с увядающими орхидеями – все кричало о деньгах и безразличии. Тишина здесь была иной, чем за кулисами, – не скорбной, а угрожающей. Как затишье перед ударом. Мысли крутились, как щепки в водовороте:

Страх секретарши – не от горя. От него. От Головина.

Кража снотворного, напротив… слишком удобно. Нужны связи или деньги, чтобы так чисто работать.

Алиса отказала ему в «покровительстве». Мотив мести? Или устранения проблемы?

«Она сама этого хотела» – слова Лики… Проекция? Или кто-то внушил Алисе, что смерть – выход?

Монастырь… Икона… Крестик на груди Алисы… Запутанный клубок…

Шаги. Твердые, размеренные, без спешки. Они прозвучали за дверью, вырвав меня из мыслей. Негромкий щелчок замка – и дверь распахнулась.

Артем Головин заполнил проем. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем темно-сером костюме, от которого веяло холодом и дорогим парфюмом с нотками кожи и металла. Его лицо – маска благополучия: четкие скулы, гладко выбритые щеки, коротко стриженные темные волосы с седеющими висками. Но глаза… Глаза были как у старого хищника: ледяно-голубые, оценивающие, лишенные всякой теплоты или сочувствия. В них читалась лишь усталость от навязчивой помехи и тонкий расчет. Он не улыбнулся.

– Татьяна Иванова? – Голос был низким, бархатистым, но без души. Как аудиокнига. – Прошу. Извините за ожидание. Дела.

Он отступил, жестом приглашая войти. Его кабинет поражал размахом: панорамное окно с видом на город, огромный стол из черного дерева, стеллажи с книгами в дорогих переплетах, которые вряд ли открывали. На стене – постеры спектаклей, спонсором которых был он. Храм власти и денег. Ни следа театральной души.

– Артем Владимирович Головин, – представился он, закрывая дверь. Не предложил сесть. Сам прошел за стол, опустился на кожаный трон. Сложил перед собой руки. – Соболезнования Ольге Петровне. Ужасная потеря. Алиса… была ярким талантом. – Слова звучали как заученный, обязательный ритуал. Ни капли искренности.

– Мать хочет понять, что случилось, – ответила я, не отводя глаз и оставшись стоять. – Официальная версия кажется ей… неполной.

– Официальная версия – единственно возможная, – отрезал Головин. – Депрессия. Стресс. Слабость. Театр – не место для слабых. Алиса не выдержала давления. Это трагедия, да. Но главная трагедия сейчас – отмененная премьера, сорванные контракты, убытки. И репутационные риски. Самоубийство в стенах театра – это дурной пиар, детектив. Очень дурной. – Он сел в кресло, сложив руки перед собой. – Я вложил в этот театр огромные средства. Теперь мне придется приложить еще больше, чтобы смыть этот… налет трагедии. Ваше расследование только подогреет ненужные сплетни. Оставьте мертвых в покое. Займитесь живыми. Полиция провела работу. Версия трагична, но логична.

– Логична? – Я позволила легкому сомнению окрасить голос: – Кража снотворного напротив театра в тот же вечер? «Удобное» отключение камер? Не кажется ли вам это… странным совпадением?

Холодные глаза сузились едва заметно. Над верхней губой дрогнула тонкая складочка.

– Мир полон совпадений, мисс Иванова. – Голос оставался ровным, но в нем появилась стальная нить. – Криминал в нашем городе, увы, есть. Мелкие кражи – обыденность. Досадно, что это совпало с личной трагедией Алисы. Но связывать одно с другим – спекуляция. Полиция не нашла доказательств криминала. И мы, как уважаемое учреждение, доверяем их заключению.

– А пропажа иконы? Тоже совпадение? – Я бросила этот камень, наблюдая за его реакцией.

Ни тени волнения. Только легкая гримаса раздражения.

– Досадная утрата исторической ценности. Расследуется. Но при чем здесь смерть актрисы? Вы хотите нарисовать конспирологическую картину, мисс Иванова? – Он наклонился вперед, упершись локтями в стол. Его взгляд стал колючим, пронизывающим. – Правда, которую ищет Ольга Петровна… Иногда она бывает слишком тяжела. Иногда ее поиски приносят боль… другим. И разрушают то, что еще держится. Театр переживает шок. Спектакли отменены, репутация под ударом, инвесторы нервничают. – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Ваше рвение понятно. Но не усугубляйте положение матери и театра. Оставьте прошлое в покое.

Это была не просьба. Это был приказ, замаскированный под совет. Угроза, обернутая в бархат.

– Прошлое иногда имеет свойство возвращаться, Артем Владимирович, – парировала я, держа его ледяной взгляд. – Особенно когда его хотят похоронить.

Головин медленно откинулся в кресле. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, которая не дошла до глаз.

– Вы были на онлайн-конференции с Дубаем в тот вечер? – спросила я, игнорируя его позу и выражение лица.

Головин чуть приподнял бровь.

– Разумеется. С шести вечера до полуночи. Вы можете запросить запись. Теперь, если все… – Он сделал жест в сторону двери, явно указывая на выход. – Я очень занят. Ликвидирую последствия.

Его слова были как пощечина. Циничные, расчетливые. Человек-лед.

Я не стала настаивать. Его алиби было железным? Кирьянов сомневался. Но здесь, в этом кабинете, веющем холодом и деньгами, я поняла одно: Артему Головину было глубоко наплевать на Алису. Его волновали только его инвестиции. Мог ли он устранить проблему? Если проблема угрожала его деньгам – возможно. Хладнокровно и эффективно.

Вадима Крутова, режиссера, одержимого Алисой, я нашла в буфете. Вернее, то, что от него осталось. Он сидел за столиком в углу, обложенный пустыми рюмками и бутылкой дешевого коньяка. Его когда-то выразительное лицо было одутловатым, седая щетина торчала клочьями, глаза мутные, плавающие. От него несло перегаром за версту. Он что-то бормотал себе под нос, раскачиваясь на стуле.

– Вадим Сергеевич? – осторожно позвала я.

Он медленно поднял на меня взгляд. Долго фокусировался.

– А? Кто? Алиса? – Его голос был хриплым, разбитым. – Алиса… ушла. Навсегда. Как должна была. Как истинная артистка. – Он икнул, смахнул слюну с подбородка. – Умереть на сцене… Это… это высшая точка. Пик. Апофеоз! Она поняла это… раньше меня. Умница моя… Джульетточка…

Он схватил рюмку, опрокинул ее в рот, закашлялся.

– Все говорят… самоубийство. Глупость! Это… финал! Гениальный финал ее роли! Ее жизни! Она… она сыграла его… блестяще… – Слезы, густые и мутные, как он сам, потекли по его щекам. – А я… я должен был… понять… направить… – Он снова забормотал, опустив голову на руки.

– Что вы делали в ночь смерти Алисы? – попыталась я узнать хоть что-то.

– Пил… всю ночь… В «Подмостках»… Там… свидетели… все видели… как я… разбивался… как она…

Разговаривать с ним было бесполезно. Он был в другом мире, в мире своего горя, вины и алкогольного бреда. Его слова об «истинной артистке» и «гениальном финале» были жуткими, но алиби – стопроцентным. Весь бар видел, как он пил до беспамятства, Кирьянов проверял. Он физически не мог быть убийцей. Только соучастником чьей-то безумной идеи? Вряд ли. Он был сломан.

Я