Полное собрание рассказов - Майкл Коннелли

— Привет, Санта-Клаус.

Босх обернулся.

— Ты производишь впечатление человека, который одинок в этом мире, — сказал Шугар Рэй. — Это правда?

Босх без колебаний кивнул.

— Большую часть времени.

— У тебя есть планы на рождественский ужин?

Босх заколебался. Наконец он покачал головой.

— Никаких планов.

— Тогда приходи сюда завтра в три. У нас будет ужин, и я могу привести гостя. Я тебя запишу.

Босх заколебался. Он так часто оставался один на прошлых Рождествах, что подумал: может быть, уже слишком поздно и что находиться рядом с кем-то может быть невыносимо.

— Не волнуйся, — сказал Шугар Рэй. — Пока у тебя есть зубы, твою индейку в блендер не положат.

Босх улыбнулся.

— Хорошо, Шугар Рэй, я буду.

— Тогда до встречи.

Босх прошел по пожелтевшему коридору и вышел в ночь. Направляясь к машине, он услышал, что из открытого окна все еще звучит рождественская музыка. Это была инструментальная композиция, медленная и тяжелая, на саксофоне. Он остановился и только через мгновение узнал в ней песню "Я вернусь домой на Рождество". Он стоял на дорожке и слушал до конца песни.

Автор выражает благодарность Джону Хоутону за рассказ о событиях на корабле USS Sanctuary, вдохновивших его на создание этой истории.

День отца

“Father’s Day” was originally published in The Blue Religion, edited by Michael Connelly.

Крошечное тело жертвы осталось в одиночестве в коридоре отделения неотложной помощи. Врачи, прекратив реанимационные мероприятия, торжественно удалились и задернули пластиковые шторы вокруг кровати. Вся конструкция, управление и назначение больницы заключались в том, чтобы предотвратить смерть. Когда усилия не увенчивались успехом, никто не хотел этого видеть.

Занавески были непрозрачными. Гарри Босх был похож на призрака, когда приблизился к ним, а затем раздвинул, чтобы войти. Он шагнул в огороженное место и замер в мрачной тишине наедине с мертвым. Тело мальчика занимало меньше четверти большой металлической кровати. Он вел тысячи дел, но ничто так не трогало Босха, как вид безжизненного тела маленького ребенка. Пятнадцать месяцев от роду. Дела, в которых возраст ребенка все еще исчислялся месяцами, были самыми сложными из всех. Он знал, что если задержится на них слишком долго, то начнет сомневаться во всем — от смысла жизни до своего предназначения в ней.

Мальчик выглядел так, словно только что уснул. Босх быстро осмотрел его, ища синяки или другие признаки несчастья. Ребенок был голым и без одежды, его кожа была такой же розовой, как у новорожденного. Босх не заметил никаких следов травм, кроме старой царапины на лбу.

Он натянул перчатки и очень осторожно передвинул тело, чтобы осмотреть его со всех сторон. У него замирало сердце, но ничего подозрительного он не увидел. Закончив, он накрыл тело простыней — сам не зная почему — и проскользнул обратно сквозь пластиковые шторы, закрывающие кровать.

Отец мальчика находился в отдельной комнате ожидания в конце коридора. В конце концов Босх доберется и до него, но парамедики, доставившие мальчика, согласились остаться, чтобы их допросили. Босх сначала разыскал их и нашел обоих мужчин — одного старого, другого молодого, одного для наставничества, другого для обучения — сидящими в переполненной комнате ожидания неотложной помощи. Он пригласил их выйти на улицу, чтобы они могли поговорить наедине.

Как только стеклянные двери распахнулись, на них обрушился сухой летний зной. Как будто выходишь из казино в Вегасе. Они отошли в сторону, чтобы их не беспокоили, но остались в тени портика. Он назвал себя и сказал, что ему понадобятся письменные отчеты об их спасательной операции, как только они будут написаны.

— А пока расскажите мне о вызове.

Рассказывать стал старший. Его звали Тикотин.

— Когда мы приехали, мальчик был уже полностью мёртв, — начал он. — Мы сделали все, что могли, но лучше всего было просто приложить к нему лед и транспортировать его — попытаться доставить его сюда и посмотреть, что смогут сделать профессионалы.

— Вы измерили температуру тела на месте происшествия? — спросил Босх.

— Первым делом, — сказал Тикотин. — Это было один-ноль-шесть-восемь[9]. Значит, до нашего приезда парень был около один-ноль-восемь, ноль-девять[10]. Он никак не мог прийти в себя после такого. Не такой маленький ребенок.

Тикотин покачал головой, словно досадуя на то, что его послали спасать того, кого нельзя было спасти. Босх кивнул, доставая блокнот и записывая показания температуры.

— Вы знаете, во сколько это было? — спросил он.

— Мы прибыли в двенадцать семнадцать, так что, я думаю, мы взяли ТТ[11] не более чем через три минуты. Первое, что мы делаем. Таков протокол.

Босх снова кивнул и написал время — 12:20 ночи — рядом с показаниями температуры. Он поднял голову и проследил за машиной, быстро въезжающей на стоянку "Неотложной помощи". Она припарковалась, и из нее вышел его напарник, Игнасио Феррас. Он отправился прямо на место происшествия, в то время как Босх — непосредственно в больницу. Босх посигналил ему. Феррас шел с тревожной быстротой. Босх понял, что ему нужно что-то сообщить, но не хотел, чтобы он говорил об этом в присутствии медиков. Он представил его, а затем быстро вернулся к своим вопросам к парамедикам.

— Где был отец, когда вы приехали?

— Ребенок лежал на полу у задней двери, куда он его принес. Отец как бы рухнул на землю рядом с ним, кричал и плакал, как они это делают. Пинал асфальт.

— Он что-нибудь сказал?

— Не сразу.

— А когда?

— Когда мы приняли решение о транспортировке и работе с ребенком в фургоне, он захотел поехать. Мы сказали ему, что он не может. Мы сказали ему, чтобы кто-нибудь из офиса отвез