Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

– Молодец против овец, – недовольно пробормотал Игорь, стараясь вести машину так, чтобы ее не трясло, – а против молодца – сам овца.

Бобылев, похоже, не услышал его – ни головы не повернул, ни на слова не среагировал. Но тем не менее он был жив, существовал в этом мире и этом измерении, дышал этим же воздухом, в конце концов, хотя и находился в забытьи.

– Ты это, – минут через пять сказал Бобылев, – ты это… Пожалуй, я обременять тебя особо не буду… Давай вначале ко мне завернем, я отцу отдам рюкзак с ружьем да добычу, а потом уж в больницу. Ладно?

– Ладно.

– Тогда поворачивай вон перед той вывеской направо, в проулок, потом снова направо. Только поезжай медленнее, тут все перерыто. Нынешние строители гадят, как никто.

Игорь вгляделся в вывеску, прибитую к тыльной глухой стенке большого дома, боком выходящего в проулок. На свежей, синего цвета вывеске было выведено светящейся краской «Канцелярские товары», Игорь на мгновение осветил ее фарами и свернул в темный, с продавленным старым асфальтом проулок.

Минут через пять остановились около покосившегося, довоенной еще постройки дома. Бобылев тяжело выбрался из машины. Игорь хотел было помочь ему, но Бобылев, брезгливо поморщившись, отвел его руку в сторону:

– Не люблю телячьих нежностей.

– А это не нежности. Просто я не хочу, чтобы ты потерял равновесие и портретом своим припечатался к асфальту.

– Постараюсь не припечататься. – Бобылев морщась выволок из машины свои вещи, перекинул через плечо «винчестер».

– А отца ты… своим видом не перепугаешь?

– Каким видом?

– Ну-у… Перевязанный. На лице ни кровинки.

– Хуже будет, если я вообще не появлюсь. – Бобылев сжал глаза, поглядел на Игоря так, что тот решил не задавать больше вопросов. – Подожди меня в машине, – сказал ему Бобылев, пожевал бледными губами. – Ты, повторяю, не подумай, что я командую бесплатно… Я за все заплачу. В том числе и за бензин, который мы с тобою потратили на дорогу от лимана до города.

– Обойдемся.

– Не обойдемся. Лучше живи по пословице «Дают – бери, бьют – беги».

– Ладно. – Игорь засмеялся.

Бобылев вернулся быстро, следом за ним из дома вышел мрачный старик с помятым лицом. Бобылев вытащил из уазика гуся, отдал старику, следом достал утку, также отдал.

– Это тебе, батяня. Только ешь осторожно, зубы о дробь не поломай.

Старик, не произнеся ни слова, кивнул, потом не выдержал, пробурчал скрипуче, едва ворочая спекшимся со сна языком:

– Не учи ученого!

– Ты мне во сне снился, – проговорил Бобылев и, видать, в его голосе прозвучало нечто такое, что удивило старика, одна бровь у него, густая, пестрая от седины, словно бы присыпанная солью, круто поползла вверх, выгнулась серпом, обнажив чистый слезящийся глаз с прожилками, испещрившими белок.

Старик резко вскинул голову и произнес неверяще:

– Да ну?

– Честное слово!

– Э-эх, Юрка! – Старик неожиданно обреченно махнул рукой. – Если бы ты знал, сколько раз мне снился ты, м-м-м! Даже сказать не могу – сбился со счета. А за это, – старик с кряхтеньем приподнял гуся, – спасибо за это. Давно не ел гусятины. – Он проскрипел под нос что-то еще, слова разобрать было невозможно, потом медленно, в два приема, развернулся и пошел в дом.

Бобылев залез в машину.

– Поехали! – И когда Игорь плавно тронул старый уазик с места, порывшись в кармане, достал оттуда хрустящую сиреневую кредитку – сто тысяч рублей. – Это тебе. Гонорар за все доброе, что ты сделал для меня.

– Не надо, – тихо и твердо произнес Игорь.

– Почему?

– Не надо и все, – прежним твердым голосом проговорил Игорь.

– Значит, от чистого сердца… Благодетель, значит. – Бобылев хмыкнул, помял пальцами сиреневую банкноту. – Разве ныне кто-нибудь делает что-нибудь за так, от чистого сердца? Что-то не верится…

– Можешь верить, можешь не верить – твое дело. Но денег не надо – я не нищий. Говори, куда тебя везти?

– Напшут, как говорит один мой приятель – вперед! Вези вперед, в больницу, а там посмотрим. – Бобылев назвал адрес больницы, в которой работал Ривкин. – А деньги все-таки возьми. Пригодятся.

– Не надо, я же сказал!

– Время на меня потратил, бензин, охоту себе сорвал… Ладно, как знаешь. – Бобылев смял купюру в комок и так, комком, сунул себе в карман, сверху примял ладонью, чтобы не выпала. – Но я в долгу все равно не останусь, – проговорил он упрямо, – это ты знай. Координаты свои оставь на листке, я тебя найду.

– А ты мне – свои координаты, – попросил Игорь.

– Вряд ли тебе удастся найти меня. Прописан я у отца, но дома не живу. То у одной обитаю, – Бобылев изобразил двумя руками округлую фигуру с большой задницей, – то у другой, – он вновь изобразил фигуру, поменьше, – то у третьей, а давать дамские адреса – номер опасный: придешь, спросишь, а тебя вместо чая ухватом угостят… Поэтому рисуй свой адрес.

Игорь дал Бобылеву адрес конспиративной квартиры: он понимал, что встреча эта будет иметь продолжение, но вот какое именно – пока даже предположить не мог; с другой стороны, кто ведает – может быть, этот жестколицый грубый человек знает о краснодарских грабежах и убийствах больше, чем он, а раз так, то возможна попытка выйти через Бобылева на банду.

В том, что встреча его с Бобылевым – непростая, заранее спланирована кем-то сверху, он тоже был уверен. Всегда бывает так: если стремишься что-то сделать, что-то выведать и у тебя это долго не получается, ты злишься, маешься, грызешь зубами губы и молишь Бога о том, чтобы Тот помог, – молитва обязательно доходит до Бога и тайное становится явным.

– Я тебя найду, – сказал Бобылев Игорю, – жди!

– Но имей в виду, я ведь тоже могу находиться в гостях, – Игорь в подражание Бобылеву, сделал рукой плавное движение, рисуя контур женского тела, – ведь все мы люди, все – человеки.

– Ясное дело. – Бобылев коротко хохотнул и поморщился: хохот отозвался ломотой в затылке. Махнул рукой: – Извини. Со мной происходит что-то странное: то я вроде бы ничего себя чувствую, сносно, а то вдруг в горячую печку проваливаюсь, прямо на уголья, и горю там, горю, корчусь, пытаюсь потушить на себе огонь… Тьфу!

– Это пройдет. Полежишь немного в больнице – все пройдет. – Игорю казалось, что он старается ввернуться, словно шуруп, в этого человека, вылезает из своей шкуры, чтобы очутиться в чужой, но ничего ему не удается. И ощущение некоего проигрыша, чего-то непоправимого, что уже случалось и