Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

Что-то должно было произойти, а что именно, Игорь не знал и от этого ему делалось немного не по себе.

Оставалось одно – ждать. Ждать продолжения событий, того, что из бурного клубящегося потока вдруг выпрыгнет камень, и этот камень надо будет успеть схватить… Прямо на лету.

Он сдал Бобылева на руки сестрице с широким заспанным лицом и узкими, горящими черным пламенем точками глаз, та не хотела принимать его, но Бобылев прикрикнул на нее грубо:

– Ты, мымра копченая! С работы слететь, что ли, захотела? Так я живо тебя с этого помела стряхну. А ну, соедини меня по телефону с Ривкиным, заместителем главного врача…

– Так ночь же!

– Плевать! Соединяй!

Звонить Ривкину калмычка не стала, после такого звонка действительно можно слететь с работы, – а, утишив черное пламя во взгляде, начала оформлять на Бобылева больничную карту.

…Только оставшись один в машине, крепко держа руками норовящий выскочить из пальцев после каждой выбоины руль, Игорь почувствовал, что очень устал. И дело не в сорванной охоте, не в том, что вольный поиск пока не принес результата, а в том, что усталость обладает способностью накапливаться, словно плесень, в костях, в мышцах, оседает даже в жилах и ничем, никакими таблетками, витаминами, массажами, примочками, закапываниями и микстурами ее не выкурить из организма. Нужен отдых.

Подумал о Ларисе: как она там? Вернулась с картошки или нет еще? Не простудилась бы в этом сельскохозяйственном районе с красивым, будто строчка из песни, названием! Надо бы письмо ей написать… Но куда его посылать? На деревню дедушке Константин Макарычу, в Серебрянопрудский район Московской области?

Игорь устало отер рукою лицо, помял глаза. Времени было уже много, на мрачноватых, густо усеянных палыми листьями улицах не было ни единой души, фонари горели тускло, недобро, а в слепом небе, в страшенной глуби пьяно раскачивался нелюдимый, неровно обкусанный месяц.

Глава семнадцатая

Старший лейтенант Григоров – Шурик, которого в отделе чаще звали Шуней, чем Шуриком, был человеком, который имел неунывающий характер, никто никогда не видел его хмурым; даже когда ему было плохо, Григоров все равно приветливо улыбался, темные глаза его лучились ласково, под щегольскими усиками ярко белели ровные чистые зубы. Шуня был красив, словно киноактер-исполнитель главной роли в фильме про любовь, и обаятелен, как киноактер, и говорить умел, как киноактер, хорошо выучивший свою роль – толково, с выражением, четко выдерживая душевные интонации. На Шуню заглядывались девушки, даже неприступная Жанна, головковская секретарша, и та останавливала на нем взгляд, делавшийся задумчивым…

Шуня появился около пивного павильона в пять часов вечера, взял себе две кружки холодного, приятно растекшегося легкой горечью по организму «жигулевского», едва он, не отходя от прилавка, отхлебнул пару глотков, полдесятка мелких, словно креветки, раков, – других у тети Вали не было, и скромно отошел к угловому столику, стараясь расположиться так, чтобы ему была видна вся пивная площадка, а главное – чтобы никто не стоял за спиной.

Прикрытую спину Шуня считал главным условием в оперативной работе, – когда тыл прикрыт, можно полностью сосредоточиться на том, что происходит на фронте. Но если в тылу возникают дыры или еще хуже – пролом, в котором маячит накачанная фигура с маленькой головой и бычьей шеей (чем меньше голова, тем ширше плечи), тогда никакого дела быть не может. Тогда надо вспоминать об основном правиле всякого пулеметчика – «Главное – вовремя смыться».

Он очистил раков, удивляясь их микроскопичности, съел – раки оказались вкусными и хорошо пошли под пиво, потом взял у тети Вали тощую воблицу, похлопал ею о стол. Оглядел с жалостью:

– Милая моя, ты чего, только что бюллетень у врача закрыла? Из больницы вышла? Уж больно ты худа и костлява.

Отодрал от воблы пару перышек, со вкусом обсосал их, оглядел собравшихся.

Народу на пивном пятаке было немного: двое помятых, с пухлыми подглазьями мужичков неопределенного возраста – то ли бомжей, то опустившихся рабочих, удравших со своей родной стройки и ударившихся в беспробудное пьянство, трое громкоголосых веселых студентов, добавлявших в пиво водку из большой бутылки, украшенной черно-красной этикеткой «Праздник Победы», робко оглядывающийся солдатик в мятой форме и пенсионер с дрожащим лицом и скорбной засаленной сумочкой, сшитой из ткани-плащовки, которую он повесил на шпенек, приваренный к железной ножке стола, – пенсионер смаковал пиво крохотными глотками, денег у него было только на одну кружку… Вот и весь народ.

Не переставая улыбаться, Шуня озабоченно вздохнул: маловато, однако.

Один из студентов, высокий, с петушиным хохолком, взметывающимся над головой, вытащил из кармана стотысячную бумажку, помотал ею в воздухе, словно бы не веря тому, что держит в руках такую сумму, вздохнул неожиданно сиротски:

– Надо же, одна бумажка на весь месяц. Попробуй проживи!

– Я бы на этих бумажках не Большой театр рисовал, а Театр сатиры, – громко и зло проговорил его напарник – плотнотелый, с редкими калмыцкими усиками и бородкой из трех волосинок парень. – Смешно до ужаса, во что мы превратились?

– И то хочется купить, и сё, и еще – мусё. – Жилистый встряхнул в руке бумажку.

– Мусё, пожалуйста, побольше, – попросил третий студент, горластый, крючконосый, редкозубый, смахивающий на казака-станичника, у которого, кроме чуба и горла, никакого богатства больше нет. – Мусё к концу месяца у нас, как правило, не хватает.

– Взять бы наших правителей за цугундер и посадить на стипендию, посмотрел бы я, как они корячились, – сказал крепыш с калмыцким обрамлением лица, допил пиво из кружки и вытер усы ладонью.

– На профессорскую зарплату тоже не очень разжиреешь, – заметил парень с петушиным хохлом на голове.

– Глупые мы до ужаса, – заметил редкозубый, – где вы видели министров с зарплатой, равной студенческой стипендии или даже профессорскому заработку в две докторских ставки, а? Что, кстати, почти одинаково по количеству нулей… А?

– Время наше войдет в историю как проклятое. Освобождай посуду, – велел калмык редкозубому, – я пошел за пивом.

– Да тетя Валя тебя еще тарой снабдит, – редкозубый приподнял кружку, отпитую лишь наполовину, – видишь, мне еще работать да работать. Здесь самое вкусное осталось.

«Тетя Валя, – отметил Шуня, – хозяйку павильона Агафонову Валентину Юрьевну здесь зовут тетей Валей, простенько и со вкусом…»

Калмык подошел к окошку пивной будки, из которой готовно высунулась бровастая круглолицая бабуля с насмешливыми глазами.

– Чего изволите? Еще пару с верхом?

– Три. Две вот в эту тару, – калмык с маху поставил кружки на прилавок, – одну, по персональному требованию Витька, – в свежую.

– У