Зарубежный детектив 2026-5 - Марк Эдвардс

упустил что-то из виду, он перебирал в уме непредвиденные встречи, случившиеся в последнее время, незнакомцев, вдруг заводивших с ним разговор, но так и не смог вспомнить ничего странного. Затем он перебрал другие встречи: с бывшей супругой, с детьми, с бывшими коллегами и приятелями, но и среди этих встреч ничего не обнаружилось. Единственным местом, где ему желали доброго утра, было заведение Макса… Упущенным из виду чем-то, как он в конце концов сообразил, оказался не вынесенный вовремя мусор.

– Прошу прощения?

Голос принадлежал рыженькой красотке за соседним столом.

– Я говорю: «прошу прощения»?

Оказалось, она обращалась к нему.

* * *

Рыбные объедки. В последнем из «прожекторных» свертков были рыбные объедки. Не кости и головы, свидетельствовавшие бы о кулинарных амбициях журналюги, а заскорузлые куски кожи и кляра вкупе с обугленными кусочками жареной картошки, свидетельствовавшие о не слишком высоком пошибе его местного заведения «навынос».

Ривер рассортировал практически всю эту дрянь, но не обнаружил ничего инкриминирующего. Даже липучки-напоминалки, аккуратно им расправленные, оказались всего лишь перечнями покупок: яйца, чай, сок, зубная паста – исходные ингредиенты всего бардака. Картонная обложка пружинного блокнота оказалась именно что обложкой: внутри не сохранилось ни страницы. Ривер провел подушечками пальцев по поверхности, на случай если остались оттиски написанного, но ничего не ощутил.

Над головой раздался глухой удар в потолок. Излюбленный Лэмом метод вызова.

В здании они теперь были не одни. Восьмой час на исходе; входная дверь открывалась еще дважды, а ступеньки на лестнице дважды проскрипели свою обычную здравицу. Инициатором звуков, затихших этажом ниже, был Родерик Хо. Обычно Хо приходил первым и часто уходил последним, а чем он занимался в промежутке, было для Ривера загадкой. Судя по количеству банок из-под колы и коробок из-под пиццы, окружавших его рабочее место, Хо возводил крепость.

Следующие шаги миновали этаж Ривера и, значит, принадлежали Кэтрин. Фамилию ее он вспомнил не сразу: Кэтрин Стэндиш. Но ей бы больше пошло Хэвишем. Неизвестно, как насчет подвенечного платья, но паутина была бы ей к лицу.

В потолок снова бухнуло. Будь под рукой швабра, он бухнул бы в ответ.

Дерьмище тем временем кочевало по кабинету. Сначала оно удерживалось в границах предоставленной территории, обозначенной расстеленными газетами, однако теперь расползлось и уже покрывало изрядную часть Сидовой половины. Тогда как смрад вообще демократично расплылся по всей комнате.

Под столом, свернувшись клубочком, неразборчивая, как подпись врача, лежала загогулина апельсиновой кожуры.

Еще удар.

Не снимая резиновых перчаток, Ривер встал и направился к двери.

* * *

Ему было пятьдесят шесть лет. Юные рыженькие красотки с ним не заговаривали. Тем не менее, вопросительно подняв взгляд, Роберт Хобден встретил улыбку и кивки, демонстрирующие всю приветливость, которую одна особь выказывает другой, когда ей чего-то хочется или нужно.

– Чем могу служить?

– Я тут работаю? Над проектом?

Он терпеть не мог этой вопросительной интонации в каждом предложении. Интересно, как молодежь, общаясь, понимает, когда от них действительно требуется ответ? Но у нее была пыльца из веснушек, а блузка расстегнута достаточно, чтобы он заметил, что веснушки продолжаются вплоть до грудей. Там же висел медальон на тонкой серебряной цепочке. Кольца на безымянном пальце не было. Он на автомате продолжал замечать эти детали, даже спустя долгое время с тех пор, когда они были для него актуальными.

– Слушаю.

– Я нечаянно заметила заголовок? В вашей газете? В одной из ваших газет…

Привстав, она подалась вперед, постучала пальчиком по «Гардиан», и веснушки и медальон стали видны еще лучше. Имелся в виду не заголовок, а анонс поверх первой полосы: интервью с Расселом Т. Дэвисом в приложении.

– Я пишу диплом о медиаперсоналиях?

– Не сомневаюсь.

– В смысле?

– Прошу вас.

Он вызволил приложение из родительских объятий основного издания и передал ей.

В ответ она очаровательно улыбнулась и поблагодарила; он заметил прелестные зелено-голубые глаза и легкую припухлость на прелестной нижней губе.

Опускаясь снова на свое место, она, очевидно, немного не рассчитала прелестные габариты своего тельца, так как в следующую секунду все оказалось залито капучино, а ее лексический регистр переключился:

– Черт! Извините, пожалуйста…

– Макс!

– Я, должно быть…

– Неси сюда тряпку!

* * *

Для Кэтрин Стэндиш Слау-башня была скалой Воришки Мартина: сырой, неприветливой, до боли знакомой скалой, в которую можно вцепиться, когда грянет буря. Но с входной дверью каждый раз приходилось сражаться. Привести дверь в порядок не составляло бы особого труда, не будь Слау-башня тем, чем она была: первого попавшегося плотника вызвать нельзя, необходимо заполнить заявку на проведение ремонтных работ на территории объекта, написать заявление на предоставление финансирования, согласовать и оформить допуск для утвержденного исполнителя работ; и хотя, согласно действующему циркуляру, «аутсорсинг в целях оптимизации затрат» приветствовался, средства, требуемые на процедуру верификации анкетных данных и согласования кандидатуры, сводили всю оптимизацию на нет. А когда все бланки были заполнены, их следовало направить в Риджентс-Парк, где их читали, визировали, проштамповывали и игнорировали. Поэтому каждое утро Кэтрин приходилось толкаться в дверь, одной рукой сжимая ключ, а другой придерживая зонтик, по-горбунски воздев плечо, чтобы не соскользнула сумка. И всякий раз надеясь, что удастся сохранить равновесие, когда дверь соизволит отвориться. Воришке Мартину еще повезло. На его скале посреди Атлантики не было дверей. Хотя и там было дождливо.

Наконец дверь поддалась, исторгнув обычное свое стенание. Кэтрин задержалась на пороге отрясти излишек воды с зонта. Кинула взгляд на небо. По-прежнему серое, по-прежнему низкое. Тряхнув еще раз зонтом, она сунула его под мышку. В холле для них была стойка – самый верный способ распрощаться с зонтом навсегда. С площадки второго этажа, через полуприкрытую дверь Кэтрин заметила Хо, сидящего у себя за столом. Он не поднял головы, хотя она знала, что и он ее заметил. В свою очередь она сделала вид, что не заметила его, – по крайней мере, так это должно было выглядеть. Откровенно говоря, она сделала вид, что он просто предмет обстановки, – это требовало меньшего усилия.

На следующей площадке двери обоих кабинетов были закрыты, но из-под двери, за которой обычно располагались Ривер и Сид, выбивался свет. Попахивало тут гнусновато – протухшей рыбой и овощной гнилью.

У себя в кабинете, на последнем этаже, Кэтрин повесила плащ на плечики, раскрыла зонт, чтобы как следует просох, и поинтересовалась у закрытой двери кабинета Джексона Лэма, не хочет ли та чаю. Ответа не последовало. Она ополоснула чайник, налила свежей воды и поставила кипятиться. Вернувшись к себе, переобулась, а затем подвела губы и причесалась.

Кэтрин, что появлялась в зеркале пудреницы, неизменно выглядела