Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон

— Если та бутылка правда была с отравой, то я обязан тебе жизнью, Никки. Не выбей ты ее у меня из рук, я бы точно сыграл в ящик. — Он снял с головы тюбетейку, подтверждая серьезность своих слов. — Теперь я сделаю все, что ты от меня потребуешь, ты же знаешь.

Она покачала головой.

— Только попроси, сделаю что угодно. — Он снова надел шапочку и поправил торчащий из нее нож.

«Святые угодники», — подумала она. — Ты можешь сказать мне, заставлял ли Франк Милле и Беа принимать рогипнол? — спросила она.

— Да в тех кругах все этот рогипнол жрут.

— Сможешь достать его для меня?

— Да! — послушно ответил он. — Дай мне пять минут.

Она уставилась на него.

— Тебе сколько нужно?

— Забудь, Диди. — Она похлопала по сумке и встала. — У меня есть.

Такси Никки доехало до самого конца Янсстрат, пересекающей центр Харлема. Водитель припарковался у обочины и выключил таксометр: — Если хотите, чтобы я подождал, платите вперед двадцать пять гульденов.

Она так и сделала.

Было около четверти седьмого вечера, когда она во второй раз оказалась в гостиной Петера, проделав свой привычный путь: мимо работников кафе, через зал, в окно уборной, через садовую стену и в застекленную дверь.

Комнаты в доме Петера тонули в полумраке, стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов. Похоже, он еще не вернулся.

Она села в кабинете и стала ждать, озираясь по сторонам. Здесь очень многое напоминало ей о матери. Узоры на коврах, резьба на мебели, множество экзотических вещиц на стенах. И это напоминало ей о предсказании, напоминало о Петере. Напоминало о том, как все рухнуло, и вдруг слезы брызнули у нее из глаз. Постепенно ее рыдания становились все более безутешными и глубокими.

Плача, она не услышала, как кто-то вошел в комнату, и вздрогнула от испуга, почувствовав ладонь на своем плече. Это был Рин, и он не стал расспрашивать. — Расскажи, что случилось, — тихо произнес он и выслушал ее.

Она заметила, как он отводит глаза всякий раз, когда она упоминает имя Петера, и это чувство было ей знакомо. Это было не презрение или равнодушие, а страдание. Да, она знала это чувство. Рин любил Петера как брата и едва справлялся со своей болью.

Она говорила до тех пор, пока он не прервал ее.

— Пойдем наверх, — позвал он.

Запах мочи и затхлого, спертого воздуха ошеломил Никки, хотя Рин и предупреждал ее.

Он вкратце представил ее Мари тен Хаген, которая указала на табурет, заваленный колготками и невскрытыми упаковками памперсов для взрослых. Туда Никки и присела.

Она смахнула упаковки на пол и уставилась на истощенную женщину в инвалидном кресле. Глядя на нее, трудно было поверить, что когда-то она была любовницей Петера. Худющие, высохшие ноги. Огромные башмаки.

Никки извинилась за вторжение и объяснила, как проникла в дом. Сначала обе они слушали ее с живым интересом, но стоило ей упомянуть самоубийство Келли де Бур и то, что Рин рассказал ей несколько часов назад об отношениях Петера с Мари, как лицо Мари тен Хаген мгновенно окаменело. Было очевидно, что посторонних эти темы не касаются.

— Возможно, вы считаете, что меня это не касается, госпожа тен Хаген, — произнесла она. — Но вы ведь и моей истории не знаете. Быть может, вас утешит то, что я тоже перенесла много горя и в последнее время на мою совесть легли вещи, в которых я не виновата.

Худая женщина осторожно поднесла кофейную чашку к своим ниточкам сухих губ. — Чего вы, собственно, от нас хотите? — спросила она.

Никки проследила взглядом за ее руками, пока чашка не опустилась на прикроватную тумбочку. — Петер попал в беду, — сказала она, вглядываясь в глаза женщины.

Мари тен Хаген никак не отреагировала, но Рин тут же включился в разговор: — Никто не сможет обвинить Петера в самоубийстве Келли, но гибель родителей способна сильно ему вредить. Очень сильно.

— Авария с Яапом и Кристиной? Чушь. Столько лет прошло. — На худом лице женщины появилась издевательская усмешка, когда она взглянула на Никки. — Этому делу двадцать четыре года, вы в курсе?

— Двадцать четыре года?

— Да, двадцать четыре. Срок давности истек. Никто не может предъявить ему обвинения спустя столько лет.

— Если только Петер сам во всем не признается, — добавил Рин. — Если кто-то и способен выдвинуть против него весомые обвинения, то только он сам.

— Господи, неужели это дело нельзя наконец оставить в покое? — воскликнула Мари тен Хаген, заламывая руки.

Никки хорошо знала эту позицию: «уйди, проблема, тебя нет». Ее мать вечно прибегала к ней во время домашних скандалов.

Рин тоже это заметил. В этот миг инстинкт объединил их. Мари тен Хаген явно что-то скрывала.

— Все утихнет, только если приложить к этому усилия, мама. Ты способна на это? А?

Лицо измученной женщины повернулось к окну, за которым виднелись черепичные крыши старого центра города.

Рин взял ее хрупкую ладонь: — Давай покончим с этим раз и навсегда. Я знаю, ты что-то скрываешь от меня!

Несмотря на близость смерти, глаза Мари тен Хаген оставались красивыми и живыми, поразительно ясными и внимательными. Они резко контрастировали с гримасой, исказившей ее лицо. — Мою страховку? Хочешь отнять ее у меня, Рин? — прошипела она. — Кто будет обо мне заботиться, если не Петер?

Никки заметила, как сильно он сжал ее пальцы.

— Я буду, обещаю тебе, мама, — сказал он. — А теперь расскажи, что это за страховка, о которой ты говоришь.

Они долго молчали, пока наконец Мари тен Хаген не попросила Рина подкатить ее кресло к небольшому бюро. С огромным трудом она откинула крышку, смахнула на пол кучу старых газетных вырезок и указала на то, что скрывалось под ними. В столешнице бюро была крошечная, почти незаметная потайная крышка.

Рин приподнял крышку, запустил руку в тайник и принялся шарить там. Спустя мгновение он извлек на свет клочок бумаги. Это был пожелтевший счет с большими масляными пятнами.

Никки заглянула ему через плечо. Неуклюжие печатные буквы читались отчетливо. Очень отчетливо.

Счет был выписан автомастерской Кёйпера на окраине северного Харлема на имя Яапа де Бура от 2 октября 1972 года. Внизу стояла итоговая сумма, а напротив