Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова

Верочке пошел двенадцатый год. Высоконькая тростиночка, ноги-макаронки без намека на икры, на синеватом лице суженные глаза, подпертые отечными валиками, и выражение этих по-монгольски узких глаз странно отчужденное, будто девочка не совсем отдает себе отчет в окружающем, руки, похожие на прозрачно-восковые стебли, висят безвольно вдоль тела. Четырехлетний Санька, своим видом тоже ошеломлявший с непривычки, костлявенький, с торчащим между втянутых щек, как малая картошечка, носом-кнопочкой, все же выглядел несравненно лучше: за дорогу успел посвежеть и немного отъесться. Малыши вообще «отходили» быстрее подростков.

Переступившая порог избы баба или девушка непременно ставила на стол горшок с молоком или с восхитительно розовым варенцом, клала пяток яиц, огурцы, творог в чистой тряпочке. С пустыми руками не появлялись.

— Ребятёшкам твоим. Вишь, какие, сердечные!

Затем чинно усаживались на лавку, и начиналось откровенное разглядывание.

Об отказе от приношений не могло быть и речи — это было очевидно обеим сторонам. Но стеснялась Даша мучительно:

— Мне просто неловко… Что ж вы так много? Спасибо! Спасибо!

Прошептав чуть слышно «спасибо», Верочка сидела, узкоглазо вперившись в пространство. Санька жадно пялился на огурцы и яйца. Оба при гостях ни к чему не прикасались.

Из вежливости помолчав, приступали к расспросам:

— Как оно там, в вашем Ленинграде-то? Правду, говорят, быдто трупы на улицах валяются? И воду с проруби тягают? Это в городу-то?

Даша рассказывала о жизни в блокадном Ленинграде. Бабы ахали, дивились и — не очень верили. Даша видела это по выражению лиц, по глазам, по подчеркнуто шумным вздохам. Попрощавшись, приглашали к себе, уходили. И сразу же, в нескольких шагах от избы, девичий голос выкрикивал протяжно-звонко и беззаботно:

Пишу письмо, гляжу в окно,

Травка зеленеется.

Кому пишу, того спрошу:

Да можно ли надеяться-а?!

Песенный этот крик раздавался долго. Песни здесь не столько распевали, сколько кричали. Так и говорилось: «Кричать песню».

Осень стояла яркая, золотая. Поражало обилие солнца. А тишина умиляла и казалась неправдоподобной. Ни грохота бомб, ни свиста снарядов, ни хлопков зениток, ни воя сирены. Иногда Даше всерьез казалось, что она оглохла.

Через поселок, откуда-то из дальних и более южных колхозов, провозили на грузовиках дыни. Даша покупала сразу штук по десять. Наслаждением было видеть, как впиваются дети в ароматную, сладкую мякоть, как течет по их щекам сок. На дынях, молоке, рассыпчатой, волшебно вкусной картошке, целый день в пронизанной солнцем согре, дети быстро становились похожи на обычных детей, и никто уже не смотрел на них с жалостливым любопытством. Согрой, или чащей, назывались заросли кустарников и мелких деревьев. Согра тянулась на километры, в ней текли извилистые ручьи. Вместе с поселковыми ребятами Верочка с Санькой проводили в согре день-деньской, наедаясь крушины, черемши и невесть еще чего. Даша боялась за ребячьи животы, но ничего с детьми не делалось.

Сама Даша приходила в норму куда медленнее. Она писала письма мужу и брату на фронт, друзьям в «Ленинград. Ответов не было ниоткуда. От непрерывной за всех тревоги, от тоски по родному Ленинграду Даша плохо спала, желанная еда не шла ей впрок, внезапно наваливались неудержимо слабость и вялость блокадные, и она подолгу сидела неподвижно, вслушиваясь в пение птиц, в коровье мычанье и чьи-то голоса. Звуки эти, не только как бы издалека, а прямо с того света доходившие до нее, лишь подчеркивали тишину, казавшуюся противоестественной. В конторе Даша копалась в счетоводных книгах, старательно вникая в цифры и весьма слабо, за что себя кляла, в самую работу заводика, влачившего, впрочем, жалкое существование.

Как-то Даша отправилась в согру звать к ужину своих запропавших отпрысков.

Забравшись в гущину, Даша звала ребят. Вдруг мимо нее пробежала собака ростом со среднюю овчарку, серо-коричневого, тусклого цвета, с хвостом, зажатым между ногами. Пронеслась собака неторопливой, но спорой и ровной пробежкой. На Дашу и не взглянула, то ли не заметила, то ли просто пренебрегла. И тут же из кустов вырвалась ватага ребят.

— Теть Даша, куды он побег? — завопил Федюнька, загорелый, босоногий, вихрастый, в ветхой, застиранной рубашонке.

— Мам, ты видела его? Видела? — кричал Санька, подпрыгивая от возбуждения.

— Кого — его? — спросила Даша, с радостью отмечая, как мало сынишка отличается от Федюньки и других мальчишек, тоже загорелый, вихрастый, с ободранными коленками и такой же оживленный.

— Да волка же! Волка! — закричали ребята.

— Как волка? — удивилась Даша. — Собака какая-то пробежала. Какой же это волк? И не похож нисколько.

— «Соба-ака»! — насмешливо верещали ребята. — Волчище! Он самый!

— Мама, это правда волк! — взволнованно сказала Верочка. — Это он летом такой, людей боится, в одиночку бегает…

— Пусть волк. Никого не съел, и хорошо. Ужинать пошли! Не дождешься вас, совсем в согре поселились.

Вот и Верочка ожила — счастье-то какое! Мудрые люди сидели в райсовете: уговорили, заставили ее уехать и — спасли детей!

Быстро, как-то вдруг наступила осенняя хлябь. Ненастье, дожди. И — грязь. Необыкновенная, первозданная. Такой грязи Даша не видела еще никогда, даже не подозревала, что такая существует. В низинках лошадь тонула по брюхо, повозка выше колес, поросята и дети — целиком, по самую макушку. Пробирались кое-как по обочинам, держась за заборы, чтобы не сорваться в грязевую глыбь. Младшие школьники, и Верочка тоже, хоть и училась уже в пятом классе, перестали ходить в школу: дорога туда шла полем, пролегавшим в низине, — завязнешь и не выберешься. А между поселком и райцентром простиралось километров семь грязевой непролазины. Мрачное это пространство называлось лывы. Грязь была вязкая, хваткая, цепкости поразительной и по-болотному затягивающая.

К этому времени в поселке обжились Осинкины, тоже эвакуированные ленинградцы. Осинкин был бухгалтером; жена его, красивая, вальяжная дама, уже успела заслужить неприязнь всех поселковых баб. Даша эту враждебность полностью разделяла.

— Послушайте, Ольга Терентьевна, — говорила она Осинкиной дрожащим от обиды голосом, — вы же позорите Ленинград! Как будут все эти женщины относиться к другим ленинградцам?!

— Вы слишком переживаете, милочка, — с насмешливой улыбкой на красиво изогнутых губах цедила Осинкина. — Так уж вы любите всех этих неграмотных баб?

— Да, люблю, очень люблю! — отвечала Даша. — Душа-то у них какая хорошая!.. Послушайте! На Евгешке ваша рубашонка через два дня разлезлась.

Осинкина смеялась.

— Ах, какое несчастье! Вы прямо чуть не плачете. Подумаешь, рубашонка разлезлась. Да в их ручищах, как начнут стирать, не только ситец, а и чертова кожа разлезется. Ну, а вы, гражданочка, позвольте спросить, что еще грохнули?

— Ничего! — резко отвечала Даша.

Лишь самое первое время, пока не узнала ее ближе,