Маленькие рассказы - Анатолий Игнатьевич Приставкин

Я, кажется, немного позавидовал тогда веселому парню. Очень хотелось курить, и я, не дождавшись, ушел домой.

— Так вспомнил? — спросил человек.

— Нет, не вспомнил, — сказал я.

Он посмотрел на меня и понял, что я вру. Сказал, доставал портсигар:

— Да, брат, бестолковое было время. А я, знаешь, курить начал. Успокаивает. Кстати, я тебя тогда не угостил, закуривай сейчас по старой памяти. Да бери про запас. Может, кого ждать будешь, пригодится…

На своей остановке я сошел. Какой-то парнишка попросил закурить. И ответил на мой вопрос:

— Нет, я не опоздавший. Я одну девушку жду, из Москвы должна приехать. На Москву-то уже все прошли, а из Москвы еще четыре поезда должны быть.

— А вдруг не приедет?

— Приедет. Должна обязательно. Она с работы приедет. Я ее встречу только, а потом свою электричку утрешнюю буду ждать. Мне с утра работать.

Я спрыгнул с платформы, оглянулся Стоял милиционер, да стыл на морозе и парень. Что-то вернуло меня обратно.

— Эй, друг, как ее зовут?

— Валя, — ответил он.

Мы постояли. Я нащупал в кармане папиросу, которую мне подарил попутчик.

— Знаешь что, на еще папиросу. Бери про запас… Может, долго будешь ждать, пригодится.

Первый комсорг

Лена работала в нашей лаборатории инженером. Но она была и комсорг. Однажды она сказала:

— Ты в комсомол вступать не думаешь? Уж скоро пятнадцать лет, решай…

Она мне очень нравилась, инженер Лена. Но здесь же рядом работал черноглазый радист, жених Лены. А я был только учеником. Точил железки, гнул провода. И никому до меня, казалось, не было дела. Куда уж мне до Лены и ее комсомола…

Но Лена опять заговорила со мной. И прикоснулась теплой рукой. Помню, я тогда убежал в курилку и сидел там. Ко мне впервые в жизни прикоснулись ласковые женские руки. Но она еще подошла ко мне. И я уже не убежал. Она составляла анкету и писала мне рекомендацию. Я сидел рядом и глядел ей в лицо. Глаза у Лены были синие, а волосы черные. Очень она красивая была, инженер Лена.

А она говорила, что ее рекомендация; это как бы протянутая дружья рука. Она должна давать мне силы. И я должен быть таким же верным, крепким человеком. Иначе упадет тот, кто протянул мне руку. Я смотрел на Лену и видел, что плечи у нее худенькие, а руки тонкие…

Однажды разбился самолет. Отказали рули, и он почти на взлете рубанулся с работающими моторами в лес. Погибли летчик, бортрадист и наш комсорг инженер Лена. Синеглазая черноволосая девушка. В клубе висели траурные листки и до тошноты пахло хвоей. Я сам ездил ломать елки, но на похороны не пошел. О катастрофе потом долго шли разговоры на работе. Сотрудники рассказывали, что должен был лететь другой инженер, но перед полетом струсил. Якобы он услышал о некоторых неполадках. Но за установленными приборами нужно было наблюдать, и полетела Лена.

По традиции, существовавшей у нас, раз в год один из сотрудников ездил поправлять могилы погибших друзей. Каждой весной я отпрашивался от нашей лаборатории на кладбище и красил загородочку в серебряный цвет. Черноглазый радист сюда не ездил, у него были другие девушки. И я глядел на него так же, как на струсившего инженера. Но я был комсомолец уже, я знал, что есть верные и сильные люди. И сам хотел быть таким. А с фотографии, вделанной в камень, на меня доверчиво смотрели ласковые глаза инженера Лены.

Танцверанда

Мы с Сашкой бегали в городской сад. Там можно было целиться в красивые статуи спортсменов, пугать из кустов девчонок, играть в салочки… Больше всего мы любили играть на дощатой просторной танцверанде. Но наступал вечер, сюда приходили взрослые люди, играл оркестр. И нам становилось скучно. Мы никак не могли понять, как не надоедает старшим ребятам до ночи однообразно шаркать ногами. Смотреть и то тоска. В такие вечера единственный интерес — подглядывать, как взрослые уходят в темные аллеи и там целуются. Но это было часто, одинаково и поэтому надоедало. Мы удалялись спать.

Прошла война. Я был в детдоме и не скоро вернулся в свой город. Однажды пошел в сад. Теперь кусты почему-то казались низкими, а статуи облезлые и некрасивые. Однажды я встретил Сашу. Он был длинный, худой и в форменной фуражке училища. Сели на скамеечку, поговорили. Он сказал, что учится на гражданского летчика, а вчера приехал в отпуск к матери. Отец погиб на фронте. Я тоже объяснил, что работаю учеником электрика…

Из кустов навстречу каким-то девушкам с воем выскочили ребятишки. Девушки убежали. Я и Саша поглядели им вслед. Помолчали. А на танцверанде заиграла музыка. Разговор совсем перестал клеиться. Мы помолчали, прислушиваясь, и встали. И, не взглянув друг на друга, двинулись на призывную музыку. И шли мы медленно, как подобает взрослым людям.

Шурка

Шурка был почти взрослый. Он жил в нашем доме и умел делать все. Он всегда что-нибудь мастерил, и крупные веснушки у его переносицы были похожи на головки медных заклепок.

Иногда Шурка вытаскивал на двор старый деревянный фотоаппарат и приказывал мне: замри — и таинственно закрывался в чулане. Потом приносил карточки и говорил мне сердито:

— Я тебя, друг, просил быть серьезным! А ты что? Расплылся рот до ушей, вот и смазал все!

Но скоро Шурка женился, а потом его провожали в армию, жена шла рядом и прижимала к груди ребенка.

Прошла война. И еще много лет. Однажды, когда я сидел на крыльце, из дому выскочил мальчик. Он волок за собой какой-то моторчик. Скоро он появился опять и притащил старый деревянный фотоаппарат. Я присмотрелся: мальчик как мальчик, только у переносицы нашлепано пяток крупных веснушек.

— Ты чей?

— Ничей. Я Шурка. С мамой к бабушке приехал в гости.

— А где отец?

— На фронте убили. Вы, дяденька, улыбайтесь, а я вас сниму. Только улыбайтесь и не разговаривайте.

Он заперся в чулане и стал проявлять снимки. Потом вышел и сказал мне сердито:

— Серьезные вы, дядя, вышли. Я же просил улыбаться, а вы… Вы совсем не умеете улыбаться.

И, повеселев, Шурка побежал с аппаратом за изгородь.

И все веснушки на его переносице были похожи на головки медных заклепок.