Мои яблочные дни - Мелисса да Коста

Монитор пищит, врачи заслоняют его собой от меня. Торопливо шушукаются. Я смотрю на них из бездны глубочайшего отчаяния, в которое погрузилась, я не способна заговорить. И тогда они самым что ни на есть уверенным голосом, с самой успокаивающей улыбкой, сообщают, что мне сейчас введут раствор гормонов, чтобы вызвать роды, что моя девочка скоро родится, сегодня ночью, вероятнее всего, до рассвета.

После инъекции боль становится слишком сильной, я не могу вынырнуть на поверхность сознания. В этом вневременном водовороте передо мной внезапно появляется лицо Ришара. Я цепляюсь за его светло-карие глаза. Я их знаю. У Бенжамена такие же. Я плачу. Я дрожу. Он держит меня за руку. Он просит меня постараться, дышать, слушать указания акушерки.

Перед моими глазами пляшут красные огненные треугольники. Это мое представление о боли, которая меня скрутила. В предельном отчаянии, почти теряя сознание, я зову Бенжамена, а Ришар неустанно твердит, что я должна постараться. Но никакие курсы по подготовке к родам меня к такому не готовили. Он всегда был рядом со мной. Он должен быть здесь. Должен сжимать мою руку и вытирать мне пот со лба. Сегодня вечером он умер, и я не могу этого сделать. Не могу родить. Я запоздало, я слишком поздно это понимаю, когда к тем, кто теснится вокруг меня, присоединяются три встревоженные медсестры.

— Мадам, ребенку плохо. Вы должны сделать небольшое усилие, вы должны помочь ему опуститься. Для начала расслабьтесь и дышите, как вам говорят, хорошо? Если у вас это не получится, нам придется вас разрезать.

Их пустые слова не доходят до моего измененного сознания. Я не могу им помочь. Я не могу родить. Не могу без Бенжамена.

Кажется, Ришар что-то шепчет мне на ухо. Он плачет. У него щеки мокрые от слез. Вокруг меня стало еще больше людей. Мне кажется, что за окном светает, и кажется, что этого попросту не может быть. Я утратила всякое представление о времени.

Ришар распрямляется, врач кладет руку ему на плечо, мягко подталкивает к выходу. Его уводят. Я не знаю почему. Я вижу его сгорбленную спину, вижу, как за ним закрывается дверь, потом — шприц с местным анестетиком.

Сердце Манон остановилось.

Необходимо было как можно скорее извлечь ее из моего живота. Так они мне объяснили. Они разрезали мою кожу как попало, но я не злюсь на них за это. Надо было действовать срочно.

Когда они ее вытащили, я ничего не смогла увидеть. Они тут же ее окружили. Вокруг моей кровати, вокруг моего разрезанного, измученного тела была суета. Думаю, они долго пытались ее реанимировать. Во всяком случае позже я так поняла. Все было напрасно. Ее маленькое тело еще не вполне сформировалось. Ему недоставало двух месяцев для того, чтобы оно готово было встретиться с внешним миром, оно не могло бороться. И потом, слишком много времени прошло с момента остановки ее сердца. Минута пятьдесят две секунды — для недоношенного плода это приговор.

Ее положили мне на грудь. Спросили меня, хочу ли я все же дать ей имя. Укрыли ее, как будто она могла простудиться. Ее крохотное тело было все в крови и какой-то странной белой жидкости. Пушка на голове не было. А что касается глаз — я не смогла узнать, угадали ли мы с Бенжаменом. Они были закрыты.

Потом ко мне пришел Ришар и оставался со мной до тех пор, пока у меня не забрали моего ребенка. Мою маленькую Манон. Мертворожденную 22 июня в 5 часов 58 минут.

Сегодня я проснулась от того, что постучали в дверь. Три раза. С тех пор, как стала принимать снотворное, которое привезла Анна, я все время сплю. Тяжелым химическим сном без сновидений. Ненадолго выныриваю, чтобы принять душ, съесть что-нибудь разогретое в микроволновке, и снова погружаюсь в нечто близкое к искусственной коме.

Но сегодня утром — в самом деле утром? не имею ни малейшего понятия — кто-то стучит в мою дверь, и я, с немалым трудом стряхнув с себя действие снотворного, выбираюсь из кровати. Едва удерживая равновесие, шатаясь, бреду по коридору. Перед тем как открыть дверь, расчесываю волосы пятерней и разглаживаю на себе пижаму. Солнце, более мягкое, чем обычно, ударяет мне в глаза, на несколько мгновений я слепну. Передо мной женщина лет сорока с еще молодым лицом, с распущенными по плечам темными волосами, в элегантной тунике.

— Добрый день, я Жюли Юг, дочь прежней владелицы. Месье Варен, агент по недвижимости, дал мне ваш номер телефона, но я так и не смогла дозвониться.

Должно быть, по моему лицу видно, что я в растерянности и силюсь уловить смысл ее слов. Я отупела от снотворного.

— Я в последние дни не включала телефон…

— Простите, что потревожила… — извиняется она и делает шаг назад.

— Нет-нет, ничего страшного.

— Дело в том, что… мне неловко из-за того, что я оставила вам весь этот хлам на чердаке. До сих пор жильцов не было, но сейчас другое дело… Я не спешила его освободить от маминых вещей… Но я вижу, что вы едва проснулись. Я могу дать вам час или два. Я буду в кафе внизу, в деревне. Вернусь в полдень, можно?

Я не отвечаю, только киваю и смотрю, как она возвращается к своей машине, маленькой синей «Твинго».

Жюли Юг. Дочь мадам Юг, бывшей владелицы, дамы с календарем. Та, что