Хороша ли для вас эта песня без слов? - Сергей Евгеньевич Вольф

Что-то вывело меня именно и прямо к его дому.

Я сказал моим ребяткам, что для похода в кино не гожусь, отпадаю. Юлик сказал:

— Я один с Ритой не останусь. Обязательно какие-нибудь прицепятся. Она красивая. А я один. Побьют.

— Отбивайся напряжением воли, — сказал я. — Только без рук.

12

Он был дома. Открыв мне, он несколько долгих секунд рассматривал меня на пороге, я спросил, не узнали, и он сказал, отчего же, очень даже узнал, а рассматривает меня так потому, что что-то во мне изменилось — какая-то тень на лице, печать печали, добавил он. Я проглотил внезапно набежавший комочек в горле.

Минут через десять мы уже пили чай, черный, с сушками. Собственно, это была не квартира, а мастерская, огромная комната с предбанничком, туалетом, душем и газовой плитой. Пол из длинных, некрашеных, слегка прогибающихся и поскрипывающих досок. Маленький приемник, маленький телевизор, холодильник. Бездна столярных и прочих инструментов, электродрель, электроточило, тиски, станок токарный, небольшой, бездна же деревянных и дюралевых планок, доски, дюралевые трубки, само собой, кисти, краски, карандаши, бумага, а еще фотоувеличитель, проектор для слайдов… Алеша был промграфик, промышленный, стало быть, график; коробки, этикетки, но и конверты пластинок, плакаты, книжная даже графика, иллюстрации.

— Что-нибудь блеснуло в голове? Поэтому заскочил? Или, наоборот, как мы и говорили, в поисках идей?

— Если честно, не то и не то. Шел по улице, даже не думал, где именно я нахожусь, и вдруг стал по стойке «смирно» минут на пять. Вцепился глазами в номер дома — и стою. Чего вцепился — не ясно. Дом незнакомый, номер незнакомый. Вдруг осенило — полез в карман, нашел там тот ваш клочок с вашим адресом. Все совпадает: и улица, и номер дома. Ну и зашел.

— Очень чистый внутренний ход, — говорит. — Сплошная интуитивистика. Голоден? Или я уже спрашивал?

— Не спрашивали. Не голоден, — говорю.

Он сказал, подбрасывая и ловя сушку:

— Занятный ход. Затормозился у совершенно незнакомого дома. Было неосознанное внутреннее побуждение. Казалось бы, теперь уже должен был вылезти наружу мотив, скрытая, может быть, до этого причина. А ее нет. Или есть?

— Нет, — согласился я. — А может, она все-таки попозже, но вылезет. Может быть, даже, когда я уйду.

— Есть разные, впрочем, вероятности. — Он тоже согласился. — Однажды я, живя на острове Валаам, написал пастелью портрет своей дочки в какой-то придуманной мной красной шапочке с козырьком, какой у нее никогда и не было. И точно — такой не было. Но вот я вернулся, а она носится по квартире именно что в такой вот шапочке. А что ее раньше у меня перед глазами не было — это факт. Жена сказала, что шапочку купила за неделю до моего возвращения с острова. Одновременно я вспомнил, что закончил портрет дочки ровно неделю назад. Что ты на это скажешь?

— Ничего. Но это хорошо.

— Я тоже так думаю. Это в той или иной форме сосуществование близких душ.

Было ощущение, что вместе с чаем в меня вливается некоторое дополнительное тепло, где-то там теплело, где, судя по всему, полагается быть сердцу. Стало лучше, почти хорошо. Он говорил со мной так, будто мы родились оба в один год или в годах по соседству. Он не подлаживался, не подыгрывал мне, — этот метод я знаю, сталкивался с ним. Он для такого метода не годился, совсем другой тип поведения, это я легко сообразил еще при знакомстве на канале Грибоедова.

Одновременно я почувствовал, откопал в себе какой-то малюсенький напряг и подумал, что он ясно от чего: мы с усатым Алешей были, в сущности, незнакомы и получилось бы гораздо проще, если бы у меня был повод для захода, какая-нибудь, так сказать, разговорная тема, пусть даже белиберда, ерундистика — а ее как раз и не было. Конечно, черт побери, когда вдруг встречаются родственные души, они могут с ходу говорить взахлеб о чем попало, и, может, мы и были эти самые родственные души, не знаю, но я-то был явно не в той форме, чтобы разболтаться, да и вообще я, кажется, не балаболка. Алеша, тоже не скажешь, что был говоруном, но все-таки, мне показалось, ему было полегче, чем мне, болтал он со мной без затруднений. Спросил даже, к моей безумной радости, о моей успеваемости, но и это у него получилось как-то нормально: не дежурный вопрос к маленькому мальчику, когда просто не о чем говорить, а вопрос мимоходом, но вроде бы по делу, с таким вроде оттенком, мол, как живешь, как жизнь-то складывается. Может, она складывается ничего себе, а может, и пополам, резко пополам, будто тебе в поддых дали; мне показалось, что он углядел, что со мной скорее происходит второй вариант.

Потом мы с полчаса говорили о моей трубе из жесткого дюраля. Алеша тоже купил себе несколько таких же. Пожалел еще, что я взял себе маловато, всего одну. (Теперь уже, задним числом, я удивляюсь, почему он тогда, в тот мой приход к нему, не заговорил — а о чем мы только не говорили, — о самом главном, о том, что потом стало частью моего сказочного существования, не заговорил о… впрочем, сейчас еще рано об этом.)

Я рассказал ему о том, как ездил побродить по льду, смотрел, как ловили рыбу, вернее, пытались поймать.

— Хорошо ли рыба видит в воде приманку? — спросил я. — Ведь лед.

— Видит кое-что, — сказал Алеша. — В полном объеме ей это не обязательно. Важнее запахи, их она чувствует хорошо — это раз. Еще у нее есть для восприятия так называемая боковая линия, вдоль хребта, такие чувствительные точечки, ими она улавливает колебания.

— Колебания чего?

— Чего-либо. Пищи. Щука — мелкой рыбы, мелкая рыба — жучков, паучков… твоей мормышки с мотылем. — Без всякого перехода, с минимальной паузой, он добавил: — Но все-таки бескрайнее пространство — это прекрасно. Степь, океан, воздух — без ощутимых границ.

Особенно мне неясно было это его «но». В полумраке мастерской стали вспыхивать яркие очаги света — лампочки под металлическими маленькими абажурами, каждая на треноге; он включал их, быстро бегая пальцами по единой большой панели у себя за спиной, тюкая по кнопкам; сразу стало заметно, как стемнело на улице.

— А вас легко застать, если что? — спросил я, чувствуя, что, кажется, мне пора отчаливать.

— Сравнительно легко. Чаще я здесь. Вроде бы