Гений дзюдо - Борис Дорианович Минаев

Люди встречаются, люди влюбляются, женятся…

Мне же не везет в этом так, что просто беда!

Вот наконец вчера вечером встретил я девушку

начали подпевать девчонки тихо и задумчиво. —

Может быть рядом,

где-то рядом она.

Вскоре мы все нестройно, но очень дружно голосили в унисон припеву:

В свой вагон вошла она!

Улыбнулась из окна!

Поезд тронул, а я вслед!

Лишь рукой помахал ей в ответ!

Потом мы перешли на другие песни.

Для этого даже не пришлось включать проигрыватель. Мы и так прекрасно знали все слова.

Если в я был султан

Я в имел трех жен, —

орали мы с Колупаевым нашу, любимую, —

И тройной красотой

Был бы окружен!

А когда эта песня всем окончательно надоела, мы тут же перешли на другую:

Хмуриться не надо, Лада!

Для меня твой смех награда!

Ла-да!

Мы стучали вилками и ножами по столу и по стульям, пели эту песню, как вдруг мне показалось, что кроме нас с Колупаем никто не веселится.

Все были заняты какими-то своими делами.

– Ну, не надоело? – спросила меня Танька Нудель. Потом она подошла к проигрывателю, покопалась там и достала маленькую пластиночку. Она ее поставила на проигрыватель, села и стала на меня смотреть.

Никуда не денешься, влюбишься и женишься! —

пела какая-то разбитная певица, —

Все равно ты будешь мой!

Я просто не знал, что делать! А что бы вы делали на моем месте?

Строить ей рожи я не хотел. Сидеть и смотреть на нее в упор тоже как-то не улыбалось.

Поэтому я по праву хозяина подошел к проигрывателю и снял пластинку.

– Зачем! – возмутилась Танька. – Я же слушаю!

– Мы тоже слушаем! – заорали из большой комнаты другие девки.

Тогда я просто ушел на кухню и стал пить сырую воду из-под крана. Так я всегда делал, если надо было успокоиться. Все-таки день рождения – тяжелая вещь. Во время него настроение меняется буквально каждую минуту. А это нелегко, согласитесь.

Вот сейчас я очень злился на Таньку, и вообще на всех девок, что они пришли. Без них, наверное, было бы все-таки лучше.

И вдруг я понял, что Колупаев не подарил мне никакого подарка. Вообще никакого!

Это было настолько поразительно, что я сел и стал думать. У меня даже дыхание перехватило от этого открытия.

«Может, он такой бедный? – думал я. – Ну, принес бы из дома что-нибудь». Но эту мысль я отбросил, как глупую, среди нас таких уж бедных не было.

Чтобы вообще ничего не подарить!

«Он забыл!» – догадался я. И решил изо всех постараться и не обижаться на Колупаева.

Но что-то царапало у меня в груди, когда я вышел обратно в большую комнату и стал вяло доедать эклер.

Что-то мне уже больше ничего не хотелось, и душа моя больше никуда не стремилась.

Чтобы скрыть эту внезапную перемену в себе, я стал разговаривать с Демочкой о посторонних предметах. По-моему, мы заговорили с ним почему-то о космонавтах.

– Если, например, космонавт погибает: сгорает, или от перегрузки сердце лопается, или по башке его чем-то стукнет, – объяснял мне Демочка, – то его потом в могилу не закапывают. Изучают его мертвые клетки. Приборы к нему всякие подключают, и так далее. Потому что, возможно, через эти мертвые клетки можно попасть в третье измерение.

Я сидел, молча кивал и думал о другом.

– Если попал в третье измерение, то уже оттуда не выйдешь, – кивал Демочка мне в такт, – будешь там всегда околачиваться. Как бродячая собака.

Тут я заметил, что Колупаев куда-то исчез.

«Может, ему стыдно стало?» – с непонятной надеждой подумал я.

Я еще немного походил между гостями.

Девчонки щебетали на балконе, Бурый возился с набором юного плотника, Белозерчев смотрел телевизор, Серега-маленький и Женька тихо играли в «Золотой ключик», Сурен лежал на диване и смотрел в потолок.

В общем-то всем было хорошо, кроме меня.

«Ну почему, почему день рождения такой тяжелый? – думал я. – Всегда он тяжелый, всегда что-то не так, всегда чего-то ждешь, ждешь, а оно не бывает!»

«Или это только у меня?» – подумал я и сам испугался своей мысли.

Но тут ко мне подошел Сурен и попросил еще чего-нибудь поесть. Я со вздохом поплелся к холодильнику. Там стояла какая-то одинокая кастрюлька. В кастрюльке плавала холодная рыба.

– Будешь? – спросил я. Сурен кивнул.

Мы прямо из кастрюльки стали ловить вилками рыбу, но она что-то никак не ловилась, а только разламывалась на мелкие кусочки. Тогда Сурен вылил всю эту рыбу в какую-то миску, намешал туда соли, горчицы, красного перца и стал есть, запивая холодной водой.

– Знаешь, Лева, – говорил Сурен, уписывая рыбу за обе щеки, – мне в Москве очень нравится. Гостеприимный город. Но если в ты видел, какое гостеприимство у нас в Ереване! Там бывает стол на сто человек! Нет, на двести.

Я с ужасом представил себе такой стол и маму, которая кормит этих сто человек.

Да и откуда мне было бы взять этих сто человек? Из чужих дворов, что ли, звать?

Даже вместе с родственниками и всеми ребятами набиралось что-нибудь человек двадцать. Ну тридцать. Сто не набиралось никак.

– А соседи? – подсказал Сурен.

Действительно, соседи. Но кто они? Все ребята из нашего дома здесь. Можно, конечно, позвать их родителей. Уже было бы сорок.

Это уже стол надо выносить во двор.

– А что, это идея! – сказал я Сурену. – Ведь во дворе можно не только в футбол играть. Можно танцы устраивать. И вообще всякие праздники.

Он доел рыбу, аккуратно поставил миску и кастрюльку в раковину, вежливо поблагодарил и сказал:

– Знаешь, Лева, я, наверное, пойду. Что-то мне полежать хочется.

Мне стало совсем скучно, и я поплелся его провожать.

* * *

В этот момент все заорали страшными голосами.

Я выскочил в прихожую и увидел Колупаева.

На руках он держал маленькую белую собачку. Вокруг собачьей шеи была завязана тонкая голубая ленточка.

Я закачался и чуть было не рухнул.

Но меня поддержал Сурен.

– Это же наша общая собака! – закричал я. – Вы что?

– Это от всех, – скромно сказал Колупаев. – Теперь она твоя. Пользуйся. Только ты это, Лева, выходи с ней во