Однажды летом мы спасли Джульетту - Анастасия Малейко

буклеты. А чтобы его и люстры запомнили, для него специально заказали одежду и обувь, такую, какую носили при королевском дворе в XIX веке. И Бориса запоминали. Подходили специально, чтобы с ним сфотографироваться. Просили дать на минутку камзол. Говорили: «Эй, джентльмен, хочешь мороженого?» И на все это Борис, как настоящий актер, улыбался и предлагал зайти в магазин, чтобы познакомиться с люстрами из необычайно красивого богемского стекла.

Оказывается, Борис совсем не профессионал. Он оканчивает исторический факультет, а театр – его большое и давнее хобби. Несмотря на это, каждому из нас казалось, что уж кто-кто, а наш Боря точно станет когда-нибудь настоящим режиссером. И будет одинаково серьезно относиться и к Шекспиру, и к люстрам из «Богемии».

Второй случай произошел вечером.

Возвращаюсь я из магазина, гляжу – Рита. Стоит у нашего подъезда с тонкой, как у Герды тогда, сигаретой. Я подошел, взял у нее из пальцев эту сигарету и выбросил в урну.

– Актрисы не курят, – говорю.

Она остолбенела.

– Федор, ты чего? Заболел?! – крикнула в подъезд, а там – эхо от стен.

Потом они с мамой долго обсуждали этот эпизод. Так и говорили: «интересный эпизод». А я все слышал через стенку.

– Раньше он был совсем другим, – сказала мама. – Вчера пришел в шляпе. Говорит, купил за пятьдесят рублей в каком-то странном магазине.

– Что ты хочешь. Нормальный процесс. Переходный возраст.

– Да. Надо, кстати, сходить в этот магазин.

– Обязательно.

Про магазин я расскажу отдельно. Когда? Очень скоро. Чуть-чуть терпения – и вы узнаете про магазин, где продаются шляпы за пятьдесят рублей.

24 июля

О том, как Герда мне написала, а я ответил

Стех пор, как я не замечаю, какой сегодня день недели, прошло двенадцать дней. А началось это с того Дня спасения. А может, это совсем не потому, что мы спасли Джульетту, а потому, что на репетицию пришла Герда. И вот сегодня, 24 июля, у нас завязалась переписка. Ничего удивительного, конечно. Я не писал на листах длинные письма, не складывал их в конверты и не шел на почту, чтобы наклеивать марки и отправлять. Евгений Евгеньич, наш учитель по литературе, если вы еще не забыли, всегда говорит: «Да что вы знаете о переписке!» Говорит он это тогда, когда кто-то, уткнувшись в телефон, оправдывается важной перепиской. Для Евгеньича это любимая тема. И вот мы слушаем, как писали письма во времена Пушкина, складывая листы треугольником и заклеивая сургучом. А если письмо было личным, то запечатывали облаткой – такой липкой смесью из муки или клея. А потом доставляли на лошадях или пешком. И писать их нужно было старательно, красиво, четко и ясно. И не задавать бестактных вопросов.

– А сколько я ходил на почту, – продолжает Евгеньич, – чтобы наклеить марки и отправить письмо! Потом ждал ответа. А когда ответ приходил, то сначала долго нюхал конверт, чтобы почувствовать запах других городов, а уж потом вскрывал.

– А что это был за запах? – обязательно спрашивал кто-нибудь с задней парты.

– А ты попробуй, завяжи с кем-нибудь переписку в конвертах, узнаешь, какой запах, – советовал Евгеньич.

И никто после этого до конца урока в телефон не утыкался. Все думали о запахе этих конвертов и о том, как Евгеньич, который тогда был просто Женей, ходил на почту и не подозревал, что он будет нас учить.

Ну так вот, 24 июля Герда добавила меня в друзья и написала: «Как дела? Чего делаешь?»

И мы стали кидать друг другу сообщения на разные темы. Она спрашивала, почему я рисую только черно-белые комиксы, а цветные картинки не рисую. «Потому», – написал я. Ей этого было недостаточно. Оказывается, у фиолетового цвета сто девяносто шесть оттенков, а я их пропускаю. Потом спросила, есть ли у меня список дел до конца лета. Пока она лежала в больнице, они составляли такие списки. И вообще, больница, – это такое потрясное, по ее словам, место, где в палате лежат балерины, а по ночам ходят инопланетяне. Тут я решился и задал бестактный вопрос, почему она лежала в этой самой больнице. Герда ответила – из-за головы, а если честно, из-за школы. И рассказала, что как-то раз, весной, ей в школе стало ужасно скучно, и она прекратила туда ходить. И придумала причину – кружится голова. Когда голова кружилась третью неделю, Герду отвели к врачу, и врач посоветовал лечь на обследование. И это было интереснее, чем ходить в школу, даже не хотелось выписываться.

Еще Герда спросила, не хочу ли я ее нарисовать, только красками, и обязательно с вишней. Почему, спрашиваю, с вишней? А что тут такого, говорит, есть же «Девочка с персиками».

Наша переписка продолжалась часа два. В конце она спросила, снятся ли мне сны. Вот ей, к примеру, приснилось, что она стоит на сцене и забыла слова. А мне, отвечаю, приснились ирисы Ван Гога. Она решила, что мой сон гораздо гениальнее, и вообще я талантливый. А я зачем-то снова задал бестактный вопрос, почему у нее синие волосы. Она взяла паузу, а потом написала: «Чтобы производить впечатление». Я тоже взял паузу и написал: «У тебя это неплохо получается».

И это было совсем не так, когда у тебя спрашивают домашку или пересылают дурацкие ролики. Это было почти так же, когда рисуешь новый комикс. Захватывает. И не знаешь, что дальше. И завтра хочешь продолжить.

25 июля

Болтаться вчетвером по городу

Вчера болтались по городу. Нас снова было четверо. Нина, Пашка, Герда и я. Джульетта, Ромео, синьора Капулетти и брат Лоренцо. Как я узнал позже, Нина с Пашкой часто ходят пешком из одного района в другой. Идут долго, так чтобы устать и возвращаться на трамвае.

– Идешь с нами? – позвонил утром Ромео.

– Куда?

– Болтаться по городу. Герда тоже идет. Встречаемся в парке в десять.

Если бы меня кто-то попросил рассказать подробности этого дня, я бы вспомнил вот что.

Сначала шли по парку. Нина с Гердой бегали к киоску, покупали мороженое. Снова шли по парку. Мороженое таяло на солнце. Елки пахли елками. Рядом с разноцветными клумбами стояла поливальная машина. В парке попадались люди с газетами (сидели на скамейках), с собаками (гуляли по аллеям), со шлангами (поливали цветы), с колясками (стояли в тени деревьев, одной рукой катая коляску, другой – держа телефон). Выйдя из парка, мы шли вдоль длинных серых девятиэтажек. Начинается дом на одной остановке, заканчивается уже на другой.