Ана повсюду - Адольфо Кордова

даже в автобус или в растение, в киноактрису, ну и просто в девчонку, которая сидит рядом и делится со мной попкорном. Ана оказывалась одновременно и по ту сторону экрана, и по эту. Чего только мне в голову не приходило…

Ради Аны мне захотелось бегать наперегонки (даже если она меня не увидит), научиться играть на гитаре, чтобы спеть ей красивую песню (даже если она не услышит), найти решение какой-нибудь великой загадки, чтобы рассказать всё ей (даже если Ана об этом никогда не узнает, да и вообще никто не узнает), найти работу и подарить ей старый фотоаппарат (хотя кроме Аны я не знал больше никого, кто бы умел пользоваться старыми фотоаппаратами).

Я хотел придумать, как выразить то, что никак не мог сказать ей прямо. Очень страшно рассказывать о своих чувствах (как будто тебе неожиданно устроили экзамен), страшно признаться, что тебе кто-то нравится, это настоящая пытка (как если ждёшь оценок за экзамен и подозреваешь, что провалился)! При одной мысли, что надо подойти к ней и всё ей сказать, у меня сводило живот, и сразу хотелось оказаться в параллельной вселенной (где есть туалет!).

Бабочки в животе? Хоть бы одна!

Я подозреваю, что эти пресловутые бабочки на самом деле никакие не бабочки, а мутанты, наполовину пираньи, наполовину вороны. Живот у меня болел так, что я уж думал, меня разорвёт на части! А руки потели так, словно моя суперсила – выпускать пот струями из пальцев (самая бесполезная суперсила в истории!).

Да. Ещё если влюбляешься, то нервничаешь. И запутываешься.

Вот, например, в прошлое воскресенье я только закрыл глаза и хотел лизнуть шоколадное мороженое, как тут же снова их открыл, потому что вспомнил, что завтра понедельник. Сначала я расстроился, ведь выходные закончились, но потом обрадовался, потому что в школе я увижу Ану, а потом опять расстроился, ведь она не знает, что я существую, а потом обрадовался при одной мысли, что вдруг однажды она станет моей девушкой, но тут же расстроился, потому что наверняка есть другие парни, которые хотят, чтобы она стала их девушкой, и уж они-то раньше меня наберутся смелости с ней поговорить (а я, может, никогда не наберусь смелости), но потом я обрадовался, потому что ни разу не видел, чтобы Ана гуляла с кем-то за руку, а потом расстроился, потому что я младше неё, и если я к ней подойду, она может подумать, что я потерялся и ищу свой класс, а потом опять обрадовался, потому что вдруг я смогу что-нибудь придумать и всё-таки признаться ей в любви, а потом расстроился, потому что время шло, а я так ничего и не придумал (мне нужен план!), а она сейчас перейдёт в старшую школу, где куча страшных монстров-мутантов, и я её больше не увижу. Потом я обрадовался, потому что вспомнил, что сегодня воскресенье и мы идём в кино, но расстроился… потому я дурак, я весь липкий от мороженого, которое растаяло и протекло мне на все пальцы и даже на руку по самый локоть.

Влюбиться.

И будешь стоять, как статуя в парке, и мороженое у тебя потечёт (спасибо, что на меня хотя бы голубь не насрал). Волноваться, что фильм вот-вот начнётся, грызть ногти, вот на экране открывается дверь, тишина, мурашки по коже, ты знаешь, что за дверью – что-то такое без головы или с распухшей головой в шрамах и наростах, сейчас оно откроет рот и блеванёт рыжими муравьями, они заберутся в тебя через нос и сожрут тебя изнутри.

Влюбиться – это что-то среднее между волнением, ужасом и нервами. Бабочки? Куда там! Вороны-пираньи, налетайте!

Чтобы утихомирить этот ураган эмоций и чтобы Ана узнала, что я существую, я решил не бегать наперегонки, не учиться играть на гитаре, не прокалывать мячи, как это сделал мой брат, потому что однажды девчонке, которая ему нравилась, залепили мячом в лицо, но она всё равно так и не обратила на него внимания (брат ревел трое суток, устроил настоящий потоп). Нет. И записки посылать Ане не буду, и плюшевые сердечки подсовывать. Нет, я решил набраться храбрости.

Я представил, как подхожу к Ане на перемене и выкладываю всё как есть, прямо при подружках (а они все старше меня), с потными руками и воронами-пираньями в животе. Говорю всё как на духу… будто я глухонемой: «А-а-ана, дада, дана, нала, лана, нана…» Аааа! И бегом оттуда!

Кого я обманываю? Я даже представить себе не могу, как подойти и ей об этом сказать!

Писать повсюду её имя легко, а вот вслух сказать уже не так-то просто. Я даже поздороваться не могу: «Привет, Ана». Нет. Так что буду и дальше писать.

Ана, Ана, Ана. Я написал её имя во многих сказках. Сказки получаются у меня сами по себе, я даже не задумываюсь, только они и помогают не сойти с рельсов тому поезду, который заехал мне в голову через уши, когда я влюбился, когда перестал быть ребёнком, превратился в молодого человека – но моложе Аны.

Я понял, что поезд и эти рассказы куда-нибудь меня да привезут, только не знал, куда именно. Но я надеялся, что где-то неподалёку там будет она. Ана, тысяча раз Ана, навсегда.

Лягушка на солнце

Плюх, плюх. В какой луже ты сидишь, Ана? Под каким листиком прячешься от огромных капель дождя? Хочешь, вместе попрыгаем по лужам?

Пошли к Замшелому Булыжнику, поиграем в заколдованных лягушек. Я сделаю тебе корону из четырёхлистного клевера и накидку из лепестка ириса.

Хочешь, я насобираю жёлтых орхидей? Мы будем как загипнотизированные разглядывать пятнышки на лепестках, вдыхать их ванильный аромат, валяться на них.

А если тебе хочется чего-нибудь обычного, то вот я смастерил качели из куска сосновой коры и миндального орешка.

Плюх, плюх. Где же ты, Ана?

Небо окрасилось в сиренево-серый, и ты снова исчезла. Я всё смотрел, как ты загораешь на травке, но вдруг услышал раскат грома. Ба-бах! Я глянул на небо, а когда снова посмотрел на тебя, ты уже куда-то пропала. Кап, кап.

Сейчас пойдёт дождь. А ты ведь любишь солнце.

Куда ты запропастилась, лягушка?

Ана, Ана! Прыг. Плюх, плюх. В какие края ты ускакала?

Давай играть в заколдованных лягушек, будем лазить по зарослям под каплями дождя и снимем друг с друга заклятие поце…

Ба-бах! Полило как из ведра!