Поход к двум водопадам - Дарья Сергеевна Доцук

– Да чо ты, я ж тебе… – растерялся Троша и тут же разозлился: – Там их много было!

– А табличка «Руками не трогать!» тебя не смутила? Ты хоть понимаешь, что это музейный экспонат? Историческая ценность! – наступала я.

Троша тупо уставился на перо. Он явно не ожидал такой реакции. Небось думал, что я обрадуюсь.

– Да никто не заметит, – буркнул он.

– Нет, его нужно вернуть, – твердо сказала я и потянулась к перу: – Если не хочешь сам, давай я…

Он отвел руку, чтобы я не достала. Угрожающе качнулся акулий зуб.

– Ты двинулась, что ли?!

Испугался. Видимо, промелькнула мысль о последствиях.

– Да я никому не скажу, что это ты! Незаметно верну, и всё!

– Нет! – уперся он, развернулся и быстро зашагал прочь.

Я побежала за ним:

– Трош, подожди! Послушай меня одну минуту!

Он не останавливался. Сунул перо в безразмерный карман обвисших замызганных джинсов и завернул в мужской туалет.

Я прибавила скорости и влетела следом:

– Стой! Ты что?!

Троша чиркнул зажигалкой.

«Зачем она ему? Он же не курит!» – пронеслось в голове.

Перо вспыхнуло, пламя полезло вверх, как по лесенке. Это заняло всего несколько секунд. Запах горелого заструился к потолку.

Троша уронил огарок на пол, с хрустом затушил его ботинком, поднял двумя пальцами и смыл в унитаз. Смелость к нему сразу же вернулась.

– Оп! – сказал он, ухмыляясь и отряхивая руки.

Я беспомощно смотрела на пепел на полу.

Уходя, Троша обернулся и бросил через плечо:

– Только расскажи кому!

Лицо Ирины Борисовны на мгновение омрачилось, но она тут же начала меня успокаивать:

– Ничего, Вер, это же и правда не единственное перо. Но на будущее я скажу, чтобы их убрали под стекло.

– Я должна была за ним пойти и проследить, чтобы он ничего не трогал!

– Вер, ну откуда же ты знала?

– Могла бы догадаться.

– Ну всё, хватит себя казнить, ты тут совершенно ни при чем.

– Ну да, «ни при чем»… Это же мне был подарок!

– Знаешь, что я думаю? Я думаю, что надо перестать видеть в этом событии только плохое. Человеку захотелось порадовать другого человека, возник у него такой порыв души. Это же замечательно! Только человек не знал, как с этим быть, – не было еще в его жизни таких порывов.

– Лучше бы он направил свои порывы на кого-то другого, – пробормотала я.

– Ну уж извините! – усмехнулась Ирина Борисовна.

– Мне вообще надо было все по-другому сделать! – снова завелась я. – Взять у него перо и притвориться, что мне очень приятно, а потом вернуть в музей. Но кто же знал, что он его сожжет?!

– Никто, – подтвердила Ирина Борисовна. – И хватит уже об этом. Что толку?

– А что мы скажем в музее?

– Пока ничего. Вернее, заметим, что перо исчезло. А взять его мог кто угодно. Тут действительно наш недосмотр – учтем на будущее. Я, кстати, Трофима очень хорошо понимаю. Иногда в музеях такие штучки бывают – так и хочется унести и поставить у себя на полочке. Или хорошему человеку подарить.

– Надо было взять у него перо, – повторила я и подперла руками голову.

– Ты неисправима! – сказала Ирина Борисовна и посмотрела в окно.

За окном виднелась неровная линия сизых, пепельных гор, как будто великаны встали плечом к плечу и склонили тяжелые головы.

– Зачем грустить о вещах?.. – вздохнула Ирина Борисовна после паузы. – Это всего лишь вещи, они и должны ломаться и портиться. Многие из них только притворяются памятными и ценными. Как думаешь, сколько перьев за свою литературную жизнь извела Варламова? А Пушкин? Лермонтов? Это всего лишь гусиные перья, пусть и с каплей застывших на кончике чернил, которыми были написаны великие произведения.

– Все равно жалко.

Нет, я не могла простить Троше перо. Как он посмел взять его в руки?!

– Ладно, мы с тобой обе слишком любим музеи, тут уж никуда не денешься. Так что у меня есть для тебя задание. Смотри, на свете есть музеи чего угодно – шоколада, динозавров, пыток, атомной бомбы. В Хорватии, недавно читала, работает музей несчастной любви, а в Калининграде – русских суеверий. Так вот, давай-ка мы с тобой тоже придумаем какой-нибудь необычный музей.

– Давайте! – оживилась я.

И в голове тут же завертелись идеи: музей дождя, париков, школьных записок…

Если бы я знала, если бы только знала, что это было последнее задание, последний разговор! Что сегодня она, лежа в кровати, прочтет перед сном последние в жизни страницы, отложит книгу, конец которой так и останется для нее неизвестным, почешет Пуаро за ухом и навсегда выключит свет. К утру ее уже не будет. Она ускользнет через форточку туда, в горы, к водопадам, а тяжелое бренное тело оставит – не тащить же с собой…

Пуаро станет суетиться вокруг кровати, тявкать, лаять, скрести входную дверь. Пожилая соседка вскочит раньше обычного: «Говорила же, не пускать с собакой! И вот, пожалуйста, весь дом перебудят! Да еще в выходной! И ладно бы в первый раз! Что она, не кормит его, что ли, или не выводит? Он же сейчас всю квартиру загадит!»

Соседка раздавит кнопку дверного звонка, прежде чем заподозрит неладное и позвонит хозяйке, чтобы та пришла с ключом.

Но Пуаро напрасно так отчаянно зовет на помощь. Он думает – люди всемогущи. Но две пожилые женщины, хоть и выглядят всесильными, ничего для его хозяйки не сделают, только поднимут панику, кинутся к телефону, затараторят что-то беспомощно в трубку. А она не встанет, не выгонит их отсюда. Пуаро даже разозлится на нее за это: почему она позволяет такое? От их бессмысленных криков Пуаро больно в ушах.

А потом приедут новые люди. Их будет много. Они даже не подумают разуться, наследят в коридоре. Она этого никогда не одобряла, но в этот раз ей почему-то все равно.

Незнакомые люди захотят ее забрать. Пуаро сорвет голос, устанет бегать, доказывая, что никуда ее одну не отпустит. Кто-то наступит ему на лапу да еще и обругает. Люди уедут, и соседка закроет его в квартире.

Он почти испугается, он вдруг задрожит и почувствует, что он один, один в целом свете и что ее больше нет!

Он постоит у двери несколько минут, а потом свернется на коврике в прихожей и положит тяжелую голову на лапы. Нет, она вернется, она всегда возвращается!

Глава 16

Прощание

Бабушка надела ту же черную бархатную кофту, в которой была на выставке, только брошку серебряную сняла. Она выглядела уставшей и