Театр «Хамелеон» - Лилия Волкова

сделал вчера после театра, когда догнал её и просто пошёл рядом, так и не решившись произнести «Можно я тебя провожу?» Или Василиса считает, что он должен был прогнать Кашемирову, которая привязалась к ним на остановке, и ехала потом с ними в автобусе, и трещала всякую дребедень? Как вообще он мог бы это сделать, интересно? И почему Василиса сама не сказала Наташе, чтобы та отстала? Но не сказала же! Слушала, поддакивала, задавала уточняющие вопросы, была милой и вежливой. Но иногда вдруг отворачивалась, смотрела в окно, и даже сбоку было видно, каким отстранённым и тоскливым становился в эти моменты её взгляд.

Они втроём дошли до дома Кашемировой, и Богдан всерьёз разозлился, когда Наташа, уже скрываясь за дверью подъезда, брякнула что-то вроде: «Богдан, ты смотри, доставь Лиску домой в целости и сохранности. Я на тебя надеюсь, завтра отчитаешься». Он даже выругался про себя, но за Кашемировой уже захлопнулась дверь. А Василиса, не останавливаясь, чтобы подождать его, шла своей неуверенной походкой в направлении многоэтажки, в которой ночевала по пятницам, субботам и воскресеньям. И Богдану снова пришлось догонять, нести всякую чушь про «нам, кажется, по пути», про «интересно ты придумала» и «завтра снова увидимся». Василиса что-то отвечала, но его не покидало ощущение, что вслух она произносит совсем не то, что думает, и говорит с ним так, как могла бы общаться с Самиром, Седовым, Парамоновым и вообще с кем угодно. От этого Богдан злился и думал о Василисе всякие гадости, например, что ей вообще мало до кого есть дело. Она просто очень хорошо знает, чего хотят от неё люди, и даёт им желаемое: улыбки, сочувствие, внимание.

«Ты помнишь, что это за тварь?» – вспомнил вдруг Богдан слова Шабрина и то упорство, с которым он называл Юрченко Василиском, и ему стало совсем тошно. Пока все с жаром обсуждали название и пришли к выводу, что «Хамелеон» подходит идеально, пока все играли в «крокодила» и Полина снова демонстрировала гибкость и артистизм, Богдан всё смотрел на затылок Василисы, на замысловатый узел из русых волос и казался себе пятой фигурой любимой Василисиной скульптуры. Как легко, оказывается, быть рядом с двумя десятками людей и при этом чувствовать себя абсолютно, совершенно, космически одиноким. На секунду он даже почувствовал холод в области сердца, будто там была дыра, и сказал, ни к кому не обращаясь: «Вам не кажется, что здесь холодно?» Семён сбегал вверх по лестнице и проорал прямо оттуда: «Из двери дуло! Штирлиц закрыл дверь, дуло исчезло!»

Когда уже не было сил выносить равнодушие Василисы, он подошёл к Марте и попросил разрешения уйти пораньше: «Я не очень хорошо себя чувствую. И мама болеет». – «Конечно-конечно, – засуетилась Марта, начала поднимать руку, чтобы потрогать ему лоб, но всё же не стала. – Ты и правда сегодня какой-то бледный и грустный. Надеюсь, не заразился. Иди скорей домой и не болей, пожалуйста. И маме передай пожелания выздоровления».

Ему не хотелось никого видеть, ни с кем разговаривать, и он пошёл пешком, вместо того чтобы дожидаться автобуса. Тоска гнала его по улицам, заставляла сворачивать в чужие переулки, пробегать светофоры на красный. Домой он добрался почти парализованным от холода и никак не мог попасть ключом в замочную скважину. Стаскивая непослушными руками куртку и ботинки, он думал, что хорошо бы заболеть и хотя бы неделю не ходить в школу, не видеть Василису и не ломать голову над тем, как теперь быть с ней и с собой.

А мама его встретила весёлой и почти здоровой. Пыталась накормить горячим борщом, напоить компотом, развеселить смешным сериалом, но он отговорился усталостью и ушёл в свою комнату. Заболеть так и не получилось, но всё равно он почти не вылезал из постели до утра понедельника.

Литература была первым уроком, и после звонка на перемену Полина восторженно завопила:

– Смотрите, в папке появился первый текст!

– Давайте-ка пока не будем обращать на это внимания, – сказала Марта, хотя было видно, что она тоже обрадовалась. – Один листочек – ещё не пьеса. Нужно всё-таки дождаться пятницы.

– А чей это, интересно? – Полина крутилась возле шкафа, вздыхала и так явно старалась привлечь внимание, что Богдан заподозрил, что текст сочинила она сама.

– Твой, может? – он подошёл поближе. Папка была полупрозрачной, и листочек проглядывал довольно отчётливо: полстраницы, таймс нью роман, двенадцатый кегль, полуторный интервал.

– А вот и не угадал! – Полина покраснела то ли от смущения, то ли от удовольствия и убежала из класса.

– Да точно её, – из-за плеча Богдана высунулась голова Парамонова, – кто ещё с такой скоростью мог накатать? Она и контрольные всегда сдаёт первой, и сочинения. А ты, Васильев, собираешься писать?

– Не знаю, – Богдан подошёл к своему столу, сунул в рюкзак учебник и остальное, – думаю ещё.

– Вот и я. Но, скорее всего, что-нибудь накатаю. Смешное. А то девчонки наверняка нагонят тоски и жути: ужас-ужас, как страшно жить. Так что на нас вся надежда! – Парамонов хлопнул Богдана по плечу и пошёл к выходу, пробираясь через пятиклашек, которые уже начали занимать свои места. – Эй, мелюзга, расступись, дай пройти большому человеку!

Богдан двинулся следом и заметил, с каким интересом на него смотрят все: и девочки, и мальчики. Наверное, он кажется им совсем взрослым. Наверняка они думают, что когда сами станут такими, то будут всё знать и всё уметь, а жизнь сделается не только интереснее, но и проще. Глупые маленькие дети. Глупый маленький Богдан, он тоже когда-то считал так же. Или не глупый, а просто маленький. И пожалуй, не стоит пока рассказывать этим малькам, что чем старше становишься, тем больше прибавляется проблем и вопросов – навязчивых, каверзных, а то и вовсе неразрешимых. Они всё равно не поверят.

А у Богдана таких вопросов сейчас было как минимум два. Первый: как быть с Василисой? Пытаться наладить отношения, чтобы вернуть их хотя бы к тому состоянию, которое было до прошлой пятницы? Есть ли на это хоть какая-то надежда?

Вопрос второй: принимать ли участие в написании пьесы? Он уже пробовал в воскресенье: создал файл, написал «Чего я боюсь?» и застрял. Мысли, тяжёлые, как непропечённое тесто, ворочались в голове, но так и не превратились хотя бы в относительно связный текст. Промучившись час или два, Богдан закрыл файл, а потом и вовсе кинул его в корзину. Обойдутся. И без него желающих будет достаточно.

Он оказался прав: к пятнице папка хоть и не стала пухлой, но заметно прибавила в объёме. Возможно, отчасти благодаря Полине, которая по нескольку раз в день баламутила народ в чате: «А ну, давайте поднажмём!», «Пишем-пишем-пишем!», «Кто не пишет с нами пьесу, те лентяи и балбесы!».

И так далее и тому подобное.