Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова

качал. Они с Дашей отправлялись на задний двор. И где-нибудь в углу, за штабелями досок и ящиков, обнаруживали «работничков». Подростки самозабвенно играли в «маялку», подбрасывая ногой клубок связанных тряпок — «концов».

— Марш к станку, вражьи дети! — кричал мастер тонким голосом. — Обед давно кончился. И концы не пожалели, негодники, извести на вашу чепуху! А чем станки протирать будете? Да и лапы свои неуклюжие?

Уныло насупясь, мальчишки брели в цех.

— По скольку им? — спрашивала Даша Никанора Силыча. — По четырнадцать, да?

— Однако людьми их сделать, хош не хош, а надо, — отзывался старик. — Тем паче, что отцов у них не имеется.

Почти сплошь ватага подростков была «безотцовщиной», плоховато одетой — на всех ордеров не напасешься, а с одеждой-то как обращаются! — и полуголодной. И какая же это была радость, когда вот такой Петька или Колька, вчерашний озорник и неслух, начинал выполнять, а затем и перевыполнять норму! Даша настаивала, чтобы непременно отметили достижения «вошедшего в разум», как говорил Никанор Силыч. Писала о молодом рабочем небольшой (на большой-то нет места) очерк в многотиражку. Другие подростки читали, слегка ошеломленные, и призадумывались.

За подростками приходилось приглядывать, чтобы не истратили сразу всю зарплату и не слопали бы за три дня месячный продуктовый паек.

Но не одни подростки ходили полуголодные. Разумеется, с блокадным остервенелым голодом никакого сравнения быть не могло. Но подголадывали все основательно. Есть хотелось постоянно, устойчиво. В булочную за хлебом бежали к открытию, еще до работы, в шесть часов утра, и хлеб брали «на завтра». Только «на завтра» давали вперед, и хорошо делали, а то многие, пожалуй, не удержались бы — денька за два съели бы недельную норму. А что потом? Продукты выдавались аккуратнейшим образом и были они разнообразны, но…

— Черт нас теперь накормит, — ворчала то та, то другая блокадница. — На всю жизнь оголодали, теперь не отъесться. Так бы все и ел, так бы и ел!

Как все матери, имеющие детей, до рабочей поры еще не доросших, Даша в заводской столовой съедала суп, а второе, чуть-чуть попробовав, уносила в банке домой — детям на ужин.

Восторги — «я дома!» — не прошли, но залезли глубоко внутрь и потихоньку, уже привычно, там обретались. Целый день ты занят, о работе, о делах, о детях думаешь.

Но вот идешь по городу, осмотришься — и дрогнет сердце: дома ты, дома! Вот он перед тобой, твой город! Еще полупустой, немноголюдный. Много развалин. Фасады домов кое-где фанерные, нарисован фасад, раскрашен просто для прикрытия зияющей раны. Здания на набережной расписаны широкими полосами, желтыми, зеленоватыми, коричневыми. Камуфляж: на таком фоне незаметны корабли, стоящие на Неве. У ворот висят куски рельсов, удары по ним — сигнал химической тревоги. И надпись белилами на стенах домов: «Эта сторона улицы особенно опасна при артобстреле».

В клубном зальце они тогда прожили около месяца. Потом стали расселять в дома вблизи завода, по две-три семьи в одну комнату. Даша поселилась вместе с фрезеровщицей Прасковьей Зуйковой и ее дочерью Зиной, Верочкиной ровесницей.

Прасковья Петровна нравилась Даше, еще когда жили вместе в общежитии. А как поселились в одной комнате, Даша в нее просто влюбилась. Какая женщина прекрасная: спокойная, хозяйственная, добрая. Была она лет на пять старше Даши. С работы возвращалась тогда же, когда и все, но сделать успевала раза в три больше многих. И ведь неторопливая, но непрерывно и плодотворно деятельная. Не только свою дочку, но и Верочку она учила хозяйничать.

К Дашиному приходу с работы и у Зуйковых был обед сготовлен, и у Верочки — хотя бы наполовину. И Санька был Верочкой и Зиной из садика приведен и уже накормлен. А по вечерам девочки дружно, с хохотом «придерживали», так это называлось, мальчишку. Попросту они крепко держали его за руки, за плечи, а он ревел и вырывался. По утрам Санька отпускал Дашу на работу, разумеется, беспрепятственно: ведь он и сам шел «на работу» — в садик. Но если Даше нужно было уйти вечером, рев, хватание за юбку разрывали ей душу. А уходить приходилось часто.

Дело в том, что образовалось у Даши две работы, и ничего было с этим не поделать. Одна работа в измерительной лаборатории, другая — в заводской многотиражке.

С какими только особенностями не попадаются на этом свете люди! Секретарь редакции, единственный, кроме машинистки, освобожденный работник, Марина Еремеевна обладала свойством необыкновенным: могла по желанию поднять у себя температуру тела. Да, по желанию. Удивительную свою способность она не скрывала, а, при случае, даже ею похвалялась. Лет сорок было этой даме, образованной и в общем симпатичной, хоть и манерной — одежда экстравагантная, способ выражаться изысканно-небрежный и вычурный. Работу свою Марина Еремеевна любила, но не меньше (если не больше) любила покейфовать: поздно встать, вольготно, без спешки, посидеть у парикмахера и у маникюрши, в кино смотаться не усталой, а бодренькой, да просто поваляться в постели с детективчиком в руках и с конфетой во рту. Чем сильнее одолевало Марину желание кейфовать, тем стремительнее и выше поднималась у нее температура. Прямо пропорциональная зависимость. А если у человека тридцать семь и пять, то, как известно, дают бюллетень. Газета же обязана выходить регулярно.

Частенько в измерительной лаборатории раздавался телефонный звонок:

— Носкову просят срочно зайти к Левину в планово-производственный.

Начальник планово-производственного отдела, он же — редактор многотиражки, высокий, худой, с пышной седой шевелюрой и мягкой улыбкой, встречал Дашу словами, ставшими уже привычными:

— Сейчас поедем в типографию. С вашим начальством я уже договорился. Марина забюллетенила.

Сидение в типографии в ожидании набора, затем макетирование… А что писать в заводскую газету Даше приходилось постоянно и чужие заметки править, помогая Марине, это уж само собой.

Поэтому, когда однажды попросили Дашу зайти в обеденный перерыв в завком, она была уверена, что для многотиражки что-нибудь: просьба о ком-то написать или жалоба поступила особенная, посоветоваться хотят.

Наскоро пообедав, Даша отправилась в завком.

Председатель завкома, сильно пожилая, полная, с лицом, подпухшим от неправильной работы сердца — вот уж кому бюллетень был бы кстати, да что-то она бюллетеней не брала, — пристально посмотрела на Дашу, промолвила негромко:

— Здравствуй, Дашенька! Да ты садись, садись, что ты стоишь? — И опустила глаза.

Даша уселась на стул напротив стола. Подождав — что-то затянулось молчание, — спросила:

— В газету кто-нибудь написал и вам, в завком, отдал?

— А? — Председатель завкома как бы очнулась. — Ты, Даша, молодец, здорово с газетой помогаешь… — Что-то еще она промямлила невнятно, и вдруг Даша с удивлением