Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова

— Па-апа!

Какая-то девчонка налетела на него, повисла на шее, притиснулась, к груди, чуть навзничь его не повалила. Разглядев, кто на него напал, он на секунду зажмурился, глазам своим не веря. Как?! Эта красивая, рослая девочка — та маленькая, худенькая Зинка с мышиными хвостиками-косичками, которую оставил он дома четыре года назад? Да возможно ли это?

Кто-то из женщин пришел домой во время обеденного перерыва. И вскоре прибежала, себя не помня, плача и смеясь одновременно, Прасковья Зуйкова, — в таких сверхособенных случаях с завода отпускали незамедлительно.

Вечером, немного выпив — у самой Паши вина не оказалось, но у кого-то нашлось и было тут же предоставлено, — Алексей Терентьевич сидел за столом, всех разнеженно разглядывая, и говорил растроганно и поучительно:

— Мы люди воспитания, а не люди наказания, да! Главное для меня было — это увидеть свою семью! — Напирая на первый слог в слове «семья», он повторял чуть-чуть непослушным языком: — Главное — увидеть свою семью! О том всю-всю войну я и думал. Вот!

Саньку Зуйков посадил к себе на колени и из своих рук кормил конфетой. Всех детишек, протиснувшихся или хоть заглянувших в комнату, подзывал, гладил по голове и чем-нибудь, хоть печенинкой или половинкой пряника, оделял.

Видно было, что человек это добрый, семейственный, домовитый и руки его истомились без прикосновения к детской головенке. Дочка стояла за его спиной, сзади обхватив руками за шею, и он ее часто, но с осторожностью — экая вымахала! — поглаживал то по плечу, то по руке.

Еще до ужина супруги Зуйковы, обнявшись, поплакали. Даша вернулась из типографии случайно раньше обычного и застала их в такой «позиции». О том, что «к Зуйковой муж пришел», она узнала от кого-то, едва переступив порог. Поздоровавшись, Даша хотела выйти из комнаты, но Прасковья Петровна ее задержала:

— Знакомься, Дашенька, это муж мой!

Зуйков церемонно пожал Даше руку:

— Знаю, знаю, мне Паша рассказывала, с кем вместе живет.

Может, и лучше, что переключились оба на Дашу. Горю Зуйковых, о котором Алексей Терентьевич уже знал из писем жены, ничто не могло помочь.

Старший сын Зуйковых, которому теперь сровнялось бы девятнадцать, был еще в начале войны увезен с ремесленным училищем в Казахстан. По дороге мальчик сбежал. Куда? К матери и сестре на Алтай не приехал, да и не успели они списаться, дать свой адрес в эвакуации. На фронтах — а мать была убеждена, что убежал он именно на фронт, — тоже нигде не обнаружился. Куда только не писала и мать из Алтайского края, и отец из своей части! Парнишка исчез бесследно. Погиб, наверно. Но где, как?

Зина вместе с Верочкой разбиралась в пожитках отца, то и дело вскрикивая восторженно и изумленно:

— Это что же за штучка такая? А это чего здесь написано? На каком языке?

Странно было девочкам: сигареты дрезденские, на коробке немецкая надпись. Кусок мыла завернут в обрывок эстонской газеты. В пергаментной бумаге слиплись конфеты латвийские. Зато на крышке именного портсигара были выгравированы слова самые российские:

«Слава героям, освободившим Эстонию, Латвию, Литву. 1941–1945 гг.»

И тут же какие-то смешные мишки в треугольнике.

Зина натягивала длинные шелковые перчатки (из какой они страны, Зуйков и сам позабыл) и с хохотом размахивала черными руками:

— Ну папка дает! И зачем он мне их привез? Маркиза я, что ли?

Ничего ценного, никаких «промтоваров» — одежды, фотоаппаратов, часов — предметов, которые, по слухам, привозились демобилизованными или приехавшими на побывку, — в вещмешке и чемодане Зуйкова не оказалось.

— Как-то не мог я брать, — признался он смущенно. — Представлялись случаи… но как-то я…

— Себя привез! — шептала жена. — Что нам еще надо?

А дочка в двухсотый раз висла на шее:

— Чудо! Чудо! Папка с нами!

До войны Зуйковы жили в Стрельне, в отличной квартире. Был Алексей Терентьевич мастером-кораблестроителем с большим стажем. Теперь он нет-нет да и озирался со стесненной грустью: в какой комнатушке ютится его семья вместе с другой семьей… Поймав понимающий взгляд жены или Даши, поспешно принимал бодрый вид. И снова озабочивался, говорил раздумчиво:

— Помнишь, я выписывал тома Ленина?

— Опять будешь выписывать, — отвечала Паша. — Пока все равно ставить некуда, шкафа-то нет… Да и жилья пока нет настоящего.

Муж говорил твердо:

— Будет у нас жилище хорошее! Все будет. Шут с ним, со всем имуществом. Наживем. Одного мне жаль. Ту, свою книжечку, где я всякое свое записывал… Ну, секреты производства разные. Чего надумал.

Разговор этот происходил при Даше, сидевшей на кровати и латавшей Санькину курточку — продирал он ее на локтях с завидным рвением. Девочки ушли в кино, прихватив с собой Саньку. Зина уговаривала отца пойти с ними, но тот замотал головой:

— Кино я всякого навидался и помимо экрана. А вот дома в спокойствии посидеть мне в новинку.

Выслушав мужа, Прасковья Петровна встала, молча подошла к их с Зиной чемодану и стала в нем рыться.

— Конечно, — виновато продолжал Зуйков, — что уж там книжечка какая-то. Война… Вы-то что перенесли, когда от немцев из Стрельны бежали! Это я так просто, ты уж извини…

Жена выпрямилась и протянула ему завернутый в бумагу квадратик:

— Не эта ли?

Он схватил сверточек, развернул поспешно, с минуту держал в руках потрепанную записную книжку. Потом произнес негромко:

— Вот уж это… — голос у него сорвался, он покрутил головой — за это тебе… не знаю уж и что… Через все пронесла! Дарья Ивановна, ты видела такое, а?

Вообще-то он уважительно обращался к Даше на «вы»: «В газету, Паша говорила, часто пишете. Это дело ох сложное!»

— Ваша жена, Алексей Терентьевич, — сказала Даша, — женщина редкая, просто замечательная!

Зуйкова расплакалась от счастья и гордости.

К жизни «на гражданке» Зуйков привыкал с трудом. Разглядывал хлебные карточки:

— Это, значит, на завтра хлеб забран? Ну-ну… — И с детски довольным выражением на мясистой физиономии: — Вот и я помаленьку разбираюсь!

Жена и дочь смеялись.

А через каких-нибудь три-четыре дня, когда все шестеро — трое Зуйковых и трое Носковых — сидели вечером за общим ужином, Алексей Терентьевич бросал на Дашу взгляды, полные плохо скрытого испуга и мольбы.

Даша отводила глаза, избегая этих отчаянных взглядов, с нарочитым оживлением рассказывала, как она бегала по цеху за Сенькой Вешкиным, а он прятался от нее за станками, думая, что Даша отберет у него инструмент. А ей-то нужно было направить его в завком за ордером на ботинки. Заходила туда по делу, ну и попросили ее, как будет в этом цеху. Дети