Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова

— Да уж идет на поправку. Но пролежит еще порядочно. Шутка ли — кости таза, чудом не повреждены почки. А плечо уже срослось. Здоровущая баба. — Герасим Петрович нагнулся, приоткрыл дверцу газовой духовки и заглянул в нее: — Дай нам с Сашкой пирожочка!

Марина Викторовна хлопнула мужа по руке:

— Да ты что открываешь раньше времени! Потерпите. Скоро поспеют.

— А пахнет как вкусно! — Герасим Петрович втянул ноздрями воздух. — М-м-м!

— Дя-а-дя Гера! — раздался из столовой тонкий голос. — У меня задача не получается!

— Иду-у! — прогудел Герасим Петрович.

В маленькой, тесной кухне сразу стало просторно. Высокий, большой, уже грузноватый в свои сорок два года, Герасим заполнял ее — и не повернешься. А здорово он все-таки потолстел за эти десять лет. Как ребенок, любит сладкое. И всякие «пирожочки».

Десять лет? Да, они женаты уже почти десять лет. Судьба подарила ей целые годы счастья с этим обожаемым ею человеком. Счастье было бы безоблачным, если бы…

На какие только курорты она не ездила, каким врачам не показывалась, подвергалась мучительным процедурам… Заподозрив Герасима, она и его погнала к медикам. Он возмутился:

— Маришка, я же все-таки врач! Хирург, правда, а не этот самый… Но кое-что понимаю.

Но у врача, конечно, побывал — разве мог он в чем-нибудь ей отказать? И у него не нашли никаких отклонений.

Без горечи она не могла видеть, как Герасим, раскатисто хохоча, катает на плечах своих племянников, возится с ними. В сквере стоило им пять минут просидеть на скамейке, и уже какой-то ребенок оказывался возле его колен. Герасим разговаривал и играл с ним так самозабвенно, что ей приходилось решительно напомнить: им пора идти.

С год назад, решив, что дольше ждать бессмысленно, она предложила взять ребенка на усыновление.

— Не было бы тебе трудно? — сказал он заботливо и тут же просиял: — Я буду помогать! Вот увидишь.

Дело оказалось очень сложным. Так называемых «отказных» детей в домах ребенка почти не было. И те, на которых матери подписали «отказ», были или больные, ослабленные, и предложить их усыновителям не имели права, или их разбирали с поразительной быстротой: на детей была очередь.

Марина Викторовна записалась в нескольких домах ребенка, ждала вызова. Раза три ей предложили посмотреть детей. Но этих, предложенных, взять она не решилась: один был рыжий, как огонь (ни у нее, ни у Герасима рыжих в роду не было), другая — резко выраженного кавказского типа, третий уж очень, бедняжка, некрасивый: нос крючковатый, лицо несколько асимметричное — вполне ли полноценный? Его и предложили с сомнением.

Герасима она с собой в дома ребенка не брала. Боялась, что он схватит первого попавшегося: улыбнется ему ребенок — ну и все…

А с месяц назад в институте, где работала Марина Викторовна в химической лаборатории, умерла пожилая сотрудница бухгалтерии Ольга Васильевна. Жилось ей нелегко. Дочь, шофер грузовой машины, часто пьянствовала, тянула с матери деньги, скандалила. Только из жалости к Ольге Васильевне жильцы не отправляли скандалистку в милицию. От кого-то она прижила ребенка. Во внуке старушка бухгалтер души не чаяла, постоянно рассказывала о своем Сашеньке сотрудницам, приводила его на елки, сетовала, что пришлось отдать его в школу-интернат. Как сам управится, когда из школы вернется? Да и вообще в интернате ему спокойнее. А уж по воскресеньям она глаз с него не спускает.

В квартире щадили непутевую шоферицу. Но кара настигла ее вне дома. В нетрезвом виде (при разбирательстве администрация гаража утверждала, что напилась она уже в поездке, а выехала «в порядке») Лариса, попала в аварию, в тяжелом состоянии была доставлена в больницу. Через три дня, вероятно из-за нервного потрясения, Ольга Васильевна внезапно скончалась от инфаркта.

Все хлопоты по похоронам взял на себя институт: Ольга Васильевна проработала в нем сорок лет. Разные формальности пришлось выполнять и Марине Викторовне как члену месткома.

В морге она увидела мальчика лет восьми. Лопоухий, с неровно отросшими, во все стороны торчащими волосами, в измятой школьной форме, он топтался между какими-то женщинами с испуганным и подавленным видом.

На кладбище небольшая кучка женщин следовала за гробом: две сотрудницы бухгалтерии, Марина, остальные, очевидно, соседки по квартире, какие-то дальние родственницы. Единственным мужчиной среди провожавших был этот мальчонка, похожий на взъерошенного воробья.

Когда шли к выходу с кладбища, мальчика вела за руку остроносая, суетливая женщина средних лет с усталым и сердитым лицом — Марина уже знала, что это троюродная племянница Ольги Васильевны. Женщина что-то говорила мальчику. Почему-то он то и дело спотыкался. Глаза у него были красные, рот кривился в беззвучном плаче.

Приблизившись, Марина услышала ворчливые слова:

— Что ногами заплетаешь? Не маленький!

Марина взяла мальчика за другую руку:

— Тебя, кажется, Сашей зовут?

Он поднял на нее испуганные глаза и промолчал.

— Сашей, Сашей, — отозвалась женщина. — Завтра воскресенье, перебудет у меня. В интернат с вечера надо будет свезти. Не ближний свет, через весь город тащиться. А у меня муж больной. А в понедельник с утра мне и вовсе не успеть до работы. Сам-то не научился ездить! — Она дернула мальчика за руку.

Тот сгорбился, опустил голову, из-под сжатых век покатились слезинки. И вдруг так споткнулся о какой-то камень, что, не поддержи его Марина Викторовна, непременно свалился бы на дорожку.

— Да иди ты по-человечески! — прикрикнула — вполголоса из уважения к месту, где они находились, — троюродная племянница. Вздохнула и проговорила уныло: — Надо похлопотать, чтобы плату с него сняли. Матка в больнице… Да и прежде с нее разве получишь? Все тетя Ольга платила… Теперь един как перст! — Она так и сказала «един», а не «один».

— Мы похлопочем, наш местком, насчет оплаты в интернате, — сказала Марина Викторовна и, движимая жалостью к этому «единому как перст», неожиданно для себя предложила: — Хотите, я его отвезу в интернат в понедельник утром? Выйду на работу попозже.

— Вот спасибочко-то! — обрадовалась женщина. — А то муж у меня больной, я и так с ног сбивши… Только как же оно выйдет? Вы приедете за ним в понедельник утречком? Я ведь на работу чуть свет ухожу. И далеко тоже… А может, он как-нибудь дома у себя перебудет воскресенье?

— Один? — Про себя Марина Викторовна невольно добавила: «как перст».

— Ну, там соседки есть, накормят, поди, чем-нибудь.

— Знаете… просто я возьму его сейчас с собой.

Женщина взглянула на Марину почти с восхищением:

— Ну, если вас не затруднит…

Марина наклонилась к мальчику:

— Саша, поедешь ко мне?

Он кивнул безразлично.

За