Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова

домработницу — куда там… В гостях не вспомнишь когда и были. Друзья заходят гораздо реже: у большинства свои ребята, и тоже некогда, а одинокие пары не любят детской кутерьмы. «Что я сделала со своей жизнью?» От усталости, прежде всегда ровная, спокойная, она иной раз сильно раздражалась. Герасим пугался не на шутку:

— Маришка, ну зачем так резко? Устала ты, моя бедняга! Заставляй меня делать побольше. Что ж бы нам придумать, чтобы тебе было полегче?

— А что придумать? Отступного нет. Когда что-нибудь дарят, разве подарок потом отнимают?

Помогая ей развешивать детское белье и Сашины рубашки, он взглянул с недоумением.

— Ну, если ты подарил кусок своего сердца… — объяснила она. — И кому? Ребенку…

— Понял. — Он чмокнул ее в щеку. — Так ты ничуть не жалеешь, что взяла Катю?

Она остолбенела: вот так «понял»! Сказав «отступного нет», она имела в виду Сашу: дополнительная стирка, тревога, как он доберется из интерната, когда Герасиму некогда за ним съездить, постоянный страх, что мальчишка заболеет гриппом, скарлатиной, корью и заразит Катюшу, а впереди перспектива общения с ужасной матерью… Как мог Герасим хоть на секунду подумать, что она жалеет, что взяла Катю?! Да отними у нее эти ручонки, смех, топот маленьких ног, все это малое существо… подумать страшно! Жизнь потеряет смысл…

— Ступай отсюда, — сказала она. — Сама развешу, ты мне только мешаешь.

— Кажется, я что-то не то сказал? Извини.

Избегая его проницательного взгляда, испугавшись, что он догадается об ее мыслях, показавшихся самой ей постыдными — бедный мальчик так любит Герасима, и весь их дом, и ту же Катю, и разве он виноват, что у него такая мать? — Марина подтолкнула мужа в спину, пошутила:

— От тебя так тесно, что некуда белье вешать…

Когда он ушел, еще раз упрекнула себя: я несправедлива к мальчику, фу, какой стыд!

Чтобы иметь возможность у них бывать, Саша проявил немалую инициативу: научился сам приезжать из интерната на двух трамваях, убедил директора, что прекрасно изучил дорогу, и та скрепя сердце отпускала его одного. Он стал появляться и по средам — день, когда также разрешалось посещать родных. Утром уезжал чуть свет и ни разу не проспал, не опоздал. Придя, еще с порога спрашивал Марину: «Что надо помочь?» Катя кидалась к Саше и визжала от радости.

А вскоре он совсем у них поселился, стал ходить в обычную школу. Школа-интернат, где учился Саша, закрылась, ребят переводили в другой интернат, за городом. Саша был в отчаянии: как он будет ездить в такую даль и кто же сможет приезжать за ним? Объясняя, что получается, он плакал навзрыд. Катя тоже громко плакала, просто так — за компанию. Застав дома этот вселенский рев и разобравшись в его причинах, Герасим вздохнул с облегчением:

— Я-то думал, невесть что случилось! Закрой, Сашук, свой фонтан, ты просто уйдешь из этого интерната, вот и все!

— Но нет же другого рядом! — ревел Саша.

— Школы-то есть. Совсем близко, даже дорогу переходить не надо. Просто будешь жить у нас.

Она и продумать ничего не успела, как все было решено. Возражать было бы бесполезно. Она чувствовала: всегда покладистый, Герасим в этом вопросе будет непреклонен. Изрядно медлительный и неповоротливый в организационных делах, он проявил недюжинную энергию: съездил в больницу к Ларисе, заручился ее письменным согласием на проживание у них сына, съездил в гороно, в отдел опеки и в отдел школ, и добился разрешения, чтобы Саша учился в ближайшей школе и жил в их семье.

И неожиданно стало легче. Теперь можно было даже уйти вечером: Саша был разумный мальчишка, ненадолго с ним вполне можно было оставить Катю. Тем более что девочка слушалась его больше, чем Марину, не говоря уж о Герасиме. Саше случалось и шлепнуть ее, и прикрикнуть — девочка не обижалась.

— Я ведь только за дело, — объяснял Саша. — Она понимает. Еще как понимает-то, не думайте! Маленькая, а соображает.

— Правда, хорошая у нас Катюшка? — спрашивала Марина, лаская девочку.

— Только немножко вредная, — честно отвечал Саша. — Упрямая, как три осленка сразу. А так, конечно, очень даже хорошая. Еще бы!

Месяца через четыре после того, как Саша у них поселился, его мать выписалась из больницы. Организм у этой Ларисы был действительно крепкий, поправилась она вполне, только легкая хромота осталась. Лишь через неделю после выписки она навестила сына. Сидела за столом стесненно усмехаясь, поглядывала на Сашу. Тот стоял возле стола ни жив ни мертв: отчаянно боялся, что мать его заберет, и приготовился к отпору. Герасим сидел мрачнее тучи, казалось, сразу погрузнел и даже постарел.

Поблагодарив за заботы о сыне, Лариса сказала удивленно:

— А говорили, что вы бездетные, а у вас вон дочка…

— Да, у нас дочка, — подтвердила Марина. — Но мы любим Сашу, как родного.

Лариса откровенно обрадовалась, слегка покраснела, сказала извиняющимся тоном:

— Еще немножечко вы его у себя не подержите? Я, видите ли, уезжаю… Да, да! Завербовалась на стройку. И мой… муж со мной едет. Устроимся на новом месте — мы Сашку зараз выпишем. Комнату я забронировала, ведь Саша там прописан. Ключ оставила соседке, так что, если надо, вы комнатой пользуйтесь.

Уже при первых ее словах «еще немножечко не подержите ли у себя» хмурое лицо Герасима просветлело. Он стал любезным, даже галантным.

— Вы очень удачно придумали поехать на интересную стройку! Прекрасная мысль! Не беспокойтесь за Сашу. Если вздумает баловаться, уж я его приструню! Поезжайте спокойно!

Поколебавшись, Лариса попросила денег:

— Вы мне взаймы не дадите? Отдам все непременно. С первой же получки вышлю по почте.

Денег у них было в обрез: через три дня зарплата и у того, и у другого. Герасим поспешно отдал последние тридцать рублей:

— Пожалуйста! Пожалуйста!

Когда мать его ушла, Саша сел на ковер и крепко-крепко обнял примостившуюся возле него Катю. На глазах мальчика блестели слезы.

Писем Сашина мать не писала. Месяца через три позвонила по телефону соседка Ларисы по квартире: кто же будет платить за комнату? Подумав, Марина пошла в райсовет, в Сашину комнату жакт пустил временных жильцов из маневренного фонда, они и стали вносить квартплату.

Сашины опасения были напрасны: на еду им, конечно, хватало. Но вообще с деньгами стало гораздо труднее. Одежда и обувь детей — оба росли, — множество каких-то расходов, о которых прежде и не помышляли. А Герасим никак не мог отучиться от всегдашнего своего транжирства: по-прежнему дарил ей дорогие духи, цветы по рублю штука, игрушки детям — охапками, книги, и взрослые, и детские, — пачками… Давно