Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова

Через стекло витрины Марина разглядывала выставленные пальто. Потом вошла в магазин. В зеркале увидела свое отражение. И поморщилась. Как она постарела и подурнела! Шапочка зимняя сидит на голове как-то нелепо. Шапочка тоже старая. Впрочем, покупать, кажется, надо уже весеннюю. От вечной спешки, усталости она и времен года уже не замечает.

Так и не приценившись к пальто, в дурном настроении; Марина вышла из магазина.

Медленно шла по проспекту. Сегодня Герасим сам возьмет Катю из садика, она предупредила, что задержится с дипломанткой. А дипломантка не явилась. Неожиданный резерв времени. Обед Герасим сумеет разогреть. Впрочем, и Саша уже научился сам разогревать… Воздух-то совсем весенний. Лужи блестят. Посидеть бы на солнышке, ни о чем не думая. Прежде они в выходной непременно поехали бы за город, куда-нибудь к заливу подышать. А хорошо ли Герасим одел Катю, не забыл ли повязать шарфик? Непременно надо напомнить Саше, чтобы не ходил нараспашку, он легко простужается, весенняя погода предательская. А масло Герасим не забыл купить? Нет, это просто наваждение: не отвязаться от мыслей о доме, о хозяйстве! Как она устала! Ей все надоело…

Как нарочно, едва переступив порог, Марина попала в атмосферу домашнего неблагополучия.

Катя капризно плакала и топала ногами. Босыми. Хоть по ковру топала, а не по голому полу, и то хорошо. На ковре валялись рейтузы, колготки, носки. Все мокрешенькое. И тут же — а не в передней — стояли Катины сапожки. Мельком Марина в них заглянула: светлая подкладка потемнела от сырости.

Когда, сбросив в передней пальто и обувь, Марина вошла в столовую, Герасим и Саша растерялись. Из-за Катиного плача не слышали, как отпирается дверь, ее появление было для них неожиданным.

— Не хочет переодеваться, — виновато сказал Герасим.

Саша торопливо объяснил:

— Она прямо в лужу прыгнула. Ни с того ни с сего. Когда мы шли. Мы за ней вместе ходили.

— А ну перестань! — Марина схватила девочку за руку, шлепнула по голому задику. — Где у вас сухое?

— Трусики вот! — Герасим протянул ей трусики, казавшиеся крошечными в его больших руках. — А колготки вон, на диване.

— Как это вы вдвоем упустили девчонку в лужу? — свирепо спросила Марина. — Да у нее ноги совсем холодные!

— Это произошло с катастрофической внезапностью.

У Сашки неувязка: двойка по математике…

Саша сконфузился, пробормотал:

— Дядя Гера, зачем ты…

— Значит, плакались друг другу в жилетку, — насмешливо сказала Марина, — а ребенок иди в лужу! Совести у вас нет!

Саша кротко вздохнул. А Герасим надулся, как маленький:

— Мы же не нарочно! Ну, не усмотрели… Маришка, не злись ты, право!

Окинув взглядом комнату, она пробормотала:

— А кавардак-то, господи!

Сдерживаясь, чтобы не раскричаться, чувствуя себя раздраженной, некрасивой, неуклюжей, она заметалась по квартире: подобрала с полу мокрые вещи, унесла в переднюю Катины сапожки, что-то рассовала по местам.

— Обедали, надеюсь? Ты и Саша.

— Да, знаешь, не успели еще. Саша меня ждал, сразу пошли за Катей.

— Уж парня-то мог бы накормить!

— Я в школе завтракал, ничего, — поспешил Саша выгородить Герасима.

Она отправилась в кухню. И здесь черт ногу сломит. Линолеум в каких-то пятнах, раковина полна грязной посуды, — вчера после ужина не успела вымыть, и утром добавилось. Поставив разогреваться суп, Марина пустила в раковину горячую воду. Тарелки, блюдца замелькали в ее руках.

И вот уже оба сидят за столом. От тарелок с супом идет пар. Катя грызет яблоко. Ее обедом кормить не надо: недавно полдничала, позднее, поужинает.

— А ты почему не садишься? — спросил Герасим.

— Мне не хочется.

— Напрасно. Суп очень вкусный.

Катя погрозила коту пальчиком и строго сказала:

— Нет у тебя совести, Тимоса!

Герасим и Саша переглянулись, но засмеяться не посмели.

Убрав со стола, она решила вымыть пол в кухне. Но сначала — опять проклятая посуда!

В кухню вошел Герасим.

— Тебе чем-нибудь помочь? — И, не дожидаясь ответа: — Мариночка, что-то я не нахожу чистой рубашки. Мне завтра с утра на конференцию, да и вообще…

О господи! Она и правда забыла приготовить ему рубашку. Когда такое бывало?

У Марины вдруг потемнело в глазах — от досады на себя, от возмущения мужем — неужели вчера не мог напомнить? — от ощущения: да ведь этому конца-краю нет! И она закричала грубо:

— Я вам не робот!

Лицо у Герасима стало по-настоящему испуганным. Ей было больно, просто невыносимо видеть таким лицо мужа. А в дверях, привлеченные ее криком, стояли дети — она увидела их краем глаза. Они стояли взявшись за руки, и лицо у Саши было тоже испуганное, а у Кати глаза совсем круглые.

За плечи Герасим торопливо вытеснил детей из кухни. Вылез сам и прикрыл за собой дверь. Донесся его шепот — Теркин шепот за версту слышно!

— Мама немножко заболела. Голова у нее болит. Идите, милые, не приставайте…

Марина плюхнулась на табуретку, уткнулась лицом в кухонное полотенце и расплакалась.

Нет, так продолжаться не может! Она превращается в какую-то сварливую тупицу, погрязшую в кухонной сутолоке, в посуде, в стирке. А ее любимая работа на каком-то двадцатом месте. И Герку ничуть не волнует, что она почти не прикасается к диссертации. Бездумный увалень, тряпка избалованная! На словах — «помогу, помогу», а на деле…

Скрипнула дверь. Марина услышала шаги мужа, почувствовала его присутствие. Но не подняла головы.

— Мариша! — Голос у Герасима был странный. — Он говорит: это все из-за меня… Это я, говорит, мешаю. Он там собирается…

— Кто собирается? Куда? — Она посмотрела в лицо мужу. Беспредельная, совершенно ребячья растерянность в глазах. И губы распустил. Тоже по-ребячьи.

— Да Сашка же! Говорит: поеду в свой интернат, попрошусь, чтобы взяли обратно. Он считает, что из-за него у нас… такое…

— Еще чего? — Марина вскочила, оттолкнула Герасима, кинулась в столовую.

Саша стоял у стола и складывал в стопку учебники. На полу — раскрытый старенький чемодан, его чемодан, в котором почти год назад они привезли его скудный гардероб. Вытащил, значит, из кладовки! Катя сидела возле чемодана на корточках и, что-то приговаривая, укладывала туда куклу.

Вид этого обшарпанного чемоданишки живо напомнил ей Сашу, каким она увидела его впервые. Мальчонка с торчащими во все стороны волосами идет с кладбища и спотыкается, сидит за столом завернутый в ее халат, плачет, не выпуская из руки ложку: «Это я по бабушке…» Сейчас у него совсем другое выражение лица: не испуганно-отрешенное, а, наоборот, сосредоточенное и решительное. А вырос-то как!

Волна нежности захлестнула ее. Если он уйдет, как же