Хороша ли для вас эта песня без слов? - Сергей Евгеньевич Вольф

Ругать себя за то, что я задержался из-за Региши, вернее, с Регишей, у меня не получилось.

17

Прошел день. Теперь я уже мог сказать: «Завтра в семь она мне позвонит. Завтра в семь она мне позвонит. Завтра в семь. Завтра в семь. Завтра!»

Завтра!

А сегодня я сидел дома весь как есть сугубоположительный. Впрочем, ирония здесь неуместна. Я действительно чувствовал себя гадом по отношению к маме. Мои тройки — это более легкий вариант. Здесь я и она могли иметь разные взгляды на проблему троек, но моя поездка в Лахту, задержка — совсем другое дело: она — мама и она волновалась по-настоящему.

Я, как выражался папаня, «сидел над книгой». Конечно, это не только замаливание грехов, но и полезно, очень даже полезно. И все-таки меня занимает одна мысль. Все родители, почти сто процентов из них изо всех сил желают, чтобы их дети хорошо учились. Так? Так. Это чуть ли не какое-то чисто родительское хобби. Само собой, кто-то из них втолковывает эти идеи своим детям просто для порядка: так полагается. Кто-то больше всего на свете сам боится учителей, родительских собраний, выговоров, словом, того, что думают учителя именно о них, о родителях. Но большинство, я уверен, искренне хотят нашей дивной успеваемости. Искренне! И вот тут получается, как мне кажется, некий фокус. Сами-то эти родители, когда были школьниками, как учились? Вот именно, как? А вот как. Кое-кто, единицы, были отличниками. Кто-то учился нормально. А большинство, я думаю, очень даже средне, а некоторые и просто плохо. А ведь чтобы мы учились хорошо, хотят все, ну просто все. Парадокс! И с чего бы это? Может, они, став взрослыми, вдруг увидели, как много они потеряли в детстве, занимаясь спустя рукава? Что-то не верится. Кто-то, может, действительно увидел, но не все же? И может, именно эти их промашки в детстве и заставляют их говорить нам: мы так желаем, так, можно сказать, мечтаем, чтобы вы в жизни сделали то, что мы не сумели. Да-а, сами (многие) учились кое-как, но от нас требуют высокой успеваемости, будто сами были отличниками.

Если вдуматься, это вообще философская тема, хотя, какой уж я там философ. Если мы часто не понимаем взрослых, это-то ясно почему: мы еще взрослой жизнью не жили и представляем ее себе кое-как, головой. А вот они-то? Были же, трам-тарарам, нами, были детьми! И ничего почти не помнят, разве что, что детство — это счастье и оно уже никогда не вернется, никогда. А так… Нет, ничего почти не помнят. И главное — как меняются люди! Перестали быть детьми, пять лет, десять — стали взрослыми, и будто что-то с ними незаметно раз и навсегда произошло, будто вот он, взрослый человек, и вот он же, ребенок — совершенно почти разные люди. Нет уж, дудки! Очень надеюсь, что со мной-то такого не произойдет. Не буду загадывать, да и не очень-то мне это интересно пока, но если у меня будет сынишка, или дочь, или несколько разных, ни за что не забуду, каким был я сам, уж дудки. Иначе, как я буду их понимать? Как я буду от них что-то требовать?

— Какое занятное несовпадение?

Братик мой ненаглядный, мой Митяй зависает надо мной, тяжело ложится грудью прямо мне на плечи, дышит в ухо…

— Слева у Егорушки — учебник русского языка, как я вижу, — глагольные формы, а перед ним — листочек такой, фломастер… Да? И что это у нас изображено?

— Это паруса, яхты… Слепой, что ли?

— Нет, зрячий. Очень занятные паруса. Вижу. Разные. Штук десять уже накарябал? А как же глагольные формы?

— Ты, Митяй, такой положительный, такой положительный! Ты изведешь своих детей, следя за их успеваемостью.

— Вряд ли. Вряд ли они у меня будут.

— Будут. Влюбишься — и будут.

— Вряд ли я буду следить за их успеваемостью. Не до этого будет.

— А что — одна физика?

— Ну да — одна физика.

— Физика да физматематика?

— Физика да физматематика.

— А что это у тебя за пластиночка на столе валяется, а? Я мельком видел. Железненькая. И напильничек.

Митяй краснеет:

— Да так. Проба сил.

— Ну а все же?

— Да так… Посеребренная пластинка.

— И зачем?

— Кеша из нашего класса зимой рыбу ловит. Сам делает блесны.

— При чем здесь ты?

— Ну, глупости. Для тренировки. Я попросил у него пластинку, чтобы самому сделать блесну по чертежику. Для него, конечно.

— Сам он, ясное дело, не может?

— Мо-ожет. Я же сказал — для тренировки.

Мы болтаем, а я думаю о том, чего это Митяй так вот сзади подкрался ко мне, вроде как бы меня даже обнял, не в его это манере, что-то здесь не то… И чего-то он мнется — я чувствую.

— А ты чего? — Это я.

— Только ты не смейся, ладно?

— Да рано вроде бы. Ты говори.

— Не будешь смеяться?

— Ну, не буду, не буду, не буду.

— В общем… я ее драил, эту пластинку, драил напильником… драил, драил… Потом перестал. Потом снова стал драить — а она не драится! Во!

— В каком смысле?

— Ну, понимаешь, напильник как бы соскальзывает, скользит, не драит.

— Не сдирает, что ли, ничего с пластинки?

— Ну да.

— Попробуй еще раз.

— Я пробовал.

— Я говорю — давай.

Митяй явно смущен еще больше. Идет, бедненький, к своему столу, тащит дурацкую свою пластиночку, напильник…

— Давай. Начинай…

Пыхтит.

— Ну как?

— Соскальзывает.

— Поверни напильник к пластинке другой плоскостью.

— Сейчас. Так?.. Ой, здорово! Сдирает, сдирает!

— Унюхал, в чем дело.

— Нет пока.

— Насечки на плоскостях идут в разных направлениях, понял?

— Да-а, ну и балда же я! Какая балда!

…Мама Рита еще по-настоящему обижена мной и моей поездкой в Лахту: вслух и своим видом она никак не выражает удивления и удовольствия от того, что вот она пришла с работы домой, а я тут как тут и «сижу за книгой». Но я знаю, что она довольна. Даже рада, наверное. И это хорошо, если это так, это справедливо.

— Ты сегодня на кружок рисунка? — Это она мне.

— Нет, завтра.

— Сейчас во двор? — Без ехидства.

— Позанимаюсь еще немного.

Большие глаза, полные удивления.

— А кружок у меня завтра. Сегодня попозже заскочу к Юлику Саркисяну, — вру я, будто предчувствуя, что могу сорваться и уйти.

И так оно и происходит. После семи вечера, за сутки до Регишиного звонка, я начинаю дергаться. Почему действительно я